Страница 5 из 84
- А что старец? - спросил я.
- Старец... Все спрашивали, ну и мне надо было спросить, хотя когда всё то ощущаешь... всё, что здесь, в мире, волновало, кажется таким неважным... Говорю: скажите что-нибудь назидательное. А он: готов ли к Царствию Небесному? И что ещё спрашивать...
Перед отъездом я ещё раз встречался с батюшкой и он принёс карту Святой горы и два журнала нашей епархии, которые надо было передать сербам. Желательно в Хиландар14, но не обязательно, главное - сербам.
Пересказав всё это Алексею Ивановичу, я подытожил:
- Так что одно место, где мы должны побывать, уже есть - сербы.
- Два, - поправил Алексей Иванович и поведал своё.
Его духовник передал в монастырь Кутлу-муш15 уехавшему несколько лет назад монаху книги. И заповедал Алексею Ивановичу, как положено, три вещи: не смеяться над монахами, что бы они ни делали и ни говорили: ничего не делать без благословения, даже палки с земли не поднимать; обязательно взять с собой дождевики.
- У тебя есть дождевик? - спросил Алексей Иванович.
- У меня куртка.
- Нет, он сказал: дождевик.
- Да зачем мне дождевик - у меня куртка. С капюшоном.
Алексей Иванович неодобрительно покачал головой.
- Ладно, - не стал я расстраивать товарища, -если где-нибудь по дороге попадётся, купим.
Мы собирались на подворье Пантелеймонова монастыря.
- А ещё духовник сказал: нам повезло, что в такое время едем.
- Почему?
- Потому что змеи сейчас спят.
По дороге мы искали заведение, где можно было скромно, но достойно отметить обретение реальных билетов, где были пропечатаны наши фамилии и завтрашний день.
Как на грех, попадались рестораны только с национальным нерусским колоритом. То ли коренные москвичи предпочитали питаться дома, то ли русских среди них уже совсем не осталось. Поиски устраивающего общепита стали перерастать в навязчивую идею, как вдруг Алексей Иванович остановился против невзрачной арки.
- Вот.
Я вгляделся в подворотню.
- Ну и что?
- Видишь - «Всё для рыбалки». Там наверняка дождевики продают.
«Тьфу ты», - чуть не сорвалось у меня, но потом, решив, что дождевик может и дома пригодиться, шагнул в арку. Самое интересное, что, купив дождевик, в глубине двора мы увидели вывеску «Берлога медведя» - это нас удовлетворило и с эстетической точки зрения, и с национальной, и даже с политической.
4
К подворью Пантелеймонова монастыря мы подходили сытые, довольные жизнью и миром. Настроение было соответствующее: где тут ваши записки, сейчас мы их на Афон доставим.
Но ворота подворья оказались заперты. Сквозь решётку нам показалось, что в противоположной стене есть приоткрытая калиточка, и мы стали обходить подворье.
По тропке сначала шли вдоль стены, потом за-ковырялись в кустарнике, выбрались в тихий дворик, показалось, что, обойдя дом, мы наконец-тс выйдем к калиточке, но, пройдя сквозь арку двора, мы не обнаружили монастырской стены вовсе, оказавшись на каком-то московском проспекте.
Это было как в мистических фильмах, когда люди попадают вдруг из одной реальности в другую.
- Начался Афон, - сказал Алексей Иванович.
Вся спесь и сытость враз слетели, и мы потопали обратным путём. Продираясь снова через кустарник, уже не чертыхались, а благодарили за вразумление. И двери оказались открыты.
На воротах оказался тот самый дядечка, что был здесь и в прошлый раз. Я бросился к нему, как к родному.
Конечно, он меня не узнал, но моя искренняя радость, когда я всё вспоминал прошлую встречу (помните, вы мне ещё карандаш дали, чтобы я переписал объявление), и ссылка на то, что игумен хотел передать с нами записки на Афон, повергли вратарника в некоторое смятение, и он, укрывшись за окошечко, взялся за телефон. «Надеюсь, не в милицию или психушку звонит», - мелькнуло в голове. Вратарник, поговорив, приоткрыл окошечко и утешил:
- Сейчас игумен подойдёт.
Слава Богу! Прощены.
Скоро, поправляя на ходу скуфейку и выбивавшиеся из-под неё власы, невесть откуда возник игумен Никон. Разумеется, он тоже меня не узнал. Он вообще, по-моему, никак не мог понять, кто мы такие и чего от него хотим, но позвал нас в уже знакомый мне кабинетик. Я подсел поближе, а Алексей Иванович расположился в дальнем углу, если, конечно, можно так сказать о комнатке два на два метра.
...Я не в силах передать часовую беседу с игуменом. Этого-то я и боялся, уходя от прямых обязательств писать об Афоне. Что бы ни написал - всё будет фальшиво и неточно. И апостол Павел не смог найти слов, чтобы описать третье небо. Афон, конечно, не третье небо, так ведь и я не апостол.
Попробую передать ощущения. После первых слов игумена у меня возникло чувство недоумения, потом - досады и чуть ли не гнева*- да за кого он нас принимает! Не проснулся, что ли?! Наступил момент, когда я прикрыл ладонью рот, чтобы скрыть усмешку. А батюшка продолжал сюсюкать с нами, как с малыми детьми. Рассказал, что есть такая книга Евангелие, где написано много поучительного, приводил примеры, поведал о мытарствах блаженной Феодоры16; сообщил, что монашество на Руси основал Антоний17, который до этого был на Афоне, ознакомил с кратким житием Силу-ана Афонского18. И всё это с такой добротой и заботой, словно мы самые немощные и беспомощные существа.
Но постепенно тон разговора менялся. Нас задевали точные примеры из Евангелия, эпизоды из жизни святых. Я убрал от лица руку и теперь сидел с открытым ртом и впрямь, как маленький мальчик, очарованный открывающимся миром.
Отец Никон ненавязчиво, оберегая наше самолюбие, показал нам, кто мы есть на самом деле. Мы, читавшие Евангелие, слышавшие о Феодоре, Антонии, Силуане, не имели элементарного представления о мире. Потому что мы читали глазами, слушали ушами, а надо было - сердцем.
Мне стало страшно: куда мы едем?
Кто мы, как мы вообще дерзаем ступить на землю, где ступала нога Богородицы?
- В Пантелеймон сможете кое-что передать? -спросил отец Никон. - Вещей-то у вас много? Ну, пойдёмте, посмотрим, что там у нас...
«Записочки повезём», - шепнул я Алексею Ивановичу, пока мы шли за игуменом через монастырский двор, а затем оказались в небольшой комнате, похожей на школьный класс в преддверии летнего ремонта - всё поснимали, собрали в кучи, посдвигали по углам и неизвестно уже, где что находится и зачем.
- Где же это у меня... - перебирался по комнате настоятель. - Ага. Вот! Что у нас тут? Книги. Это уставщику. А это? Тоже книги. А это? Это кому-то посылку передали. Что тут написано? Ну, тоже отдадите уставщику, там разберутся. Ну как, не многовато ли?
- Не! Не! - хором вострубили мы. - Нормально.
А в голове тоскливо пронеслось: «Как мы это всё потащим?»
- Оставьте одну, - отреагировал отец Никон на мои мысли.
- Нормально-нормально! Нам полезно.
«Записочками» оказались две здоровенные
связки книг и средних размеров матерчатая сумка.
Вышли к воротам. Вратарник оказался земляком Алексея Ивановича и некоторое время оба радовались этому. Стемнело. В Москве небо чёрным уже давно не бывает. В лучшем случае тёмнофиолетовым, но сейчас белые снежинки приятно украшали его.
Все невольно посмотрели на небо.
- Как же вы на таможне будете? - задумчиво произнёс отец Никон.
Мы насторожились.
- A-а, говорите всем «доро». Это «подарок» по-ихнему. Господь управит. Ну, с Богом! Помогай вам, Матерь Божия!
Мы благословились, подхватили «записочки» и вышли за ворота подворья. Через полтора квартала встали передохнуть и переменить руки.
- А что он имел в виду насчёт таможни? - спросил Алексей Иванович.
Я пожал плечами.
- Наверное, вес. Сколько у тебя сумка весит?
- Откуда я знаю?
- И я не знаю.
- И что теперь?
- «Доро». Будем говорить на таможне: «доро».
- И «ортодокс».
- А это ещё что?
- Это значит - «православный».
- Спаси тебя Христос за вразумление. Бери «записочки»-то.
В переходе метро мы купили здоровущую матерчатую сумку и, впихнув в неё «записочки», чуть ли не волоком потащили в гостиницу. По дороге купили на утро кефира, перед сном помылись в душе и облачились в чистое - как перед битвой.
5
Утро праздника Казанской Божией Матери началось для нас по-военному чётко. Подъём. Умывание. Утреннее правило. Плотный завтрак. Сдача номера. И перемещение с тяжестями к Павелецкому вокзалу.
А тишина какая кругом! Народу - никого, машин - никаких, и потому нас напугало дребезжание подкравшегося сзади трамвая. Мы даже не подумали, что можно две остановки проехать. Своё надо нести самим. Это как в крестном ходе. Я, когда первый раз шёл, предложил одной бабушке, которая, казалось, вот-вот упадёт впереди меня, понести её сумку. В ответ услышал: «Спасибо, сынок, свои грехи сама носить буду». И мне стало стыдно, что часть своей поклажи, которая не должна была пригодиться до следующего привала, я забросил в услужливый «рафик».