Страница 26 из 69
звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому — именно ему
самому, тот или уже весь исполнил свой долг как следует, или же он нерусский в
душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протекло с тех
пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещенья
европейского, дал в руки нам все средства и орудья для дела, и до сих пор
остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же
бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще
не у себя дома, не под родной нашею крышей, но где-то остановились бесприютно
на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев,
но какой-то холодной, занесенной вьюгой почтовой станцией, где видится один ко
всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!»
Отчего это? Кто виноват? Мы или правительство? Но правительство во все время
действовало безустани. Свидетельством тому целые томы постановлений, узаконении
и учреждений, множество настроенных домов, множество изданных книг, множество
заведенных заведений всякого рода: учебных, человеколюбивых, богоугодных и,
словом, даже таких, каких нигде в других государствах не заводят правительства.
Сверху раздаются вопросы, ответы снизу. Сверху раздавались иногда такие
вопросы, которые свидетельствуют о рыцарски великодушном движенье многих
государей, действовавших даже в ущерб собственным выгодам. А как было на это
все ответствовано снизу? Дело ведь в примененье, в уменье приложить данную
мысль таким образом, чтобы она принялась и поселилась в нас. Указ, как бы он
обдуман и определителен ни был, есть не более как бланковый лист, если не будет
снизу такого же чистого желанья применить его к делу той именно стороной, какой
нужно и какой следует и какую может прозреть только тот, кто просветлен
понятием о справедливости Божеской, а не человеческой. Без того все обратится
во зло. Доказательство тому все наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют
обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое
средство загромоздить большей сложностью всякое отправление дел, бросить новое
бревно под ноги человеку! Словом — везде, куды ни обращусь, вижу, что виноват
применитель, стало быть наш же брат: или виноват тем, что поторопился, желая
слишком скоро прославиться и схватить орденишку; или виноват тем, что слишком
сгоряча рванулся, желая, по русскому обычаю, показать свое самопожертвованье;
не расспросясь разума, не рассмотрев в жару самого дела, стал им ворочать, как
знаток, и потом вдруг, также по русскому обычаю, простыл, увидевши неудачу; или
же виноват, наконец, тем, что из-за какого-нибудь оскорбленного мелкого
честолюбия все бросил и то место, на котором было начал так благородно
подвизаться, сдал первому плуту — пусть его грабит людей. Словом — у редкого из
нас доставало столько любви к добру, чтобы он решился пожертвовать из-за него и
честолюбьем, и самолюбьем, и всеми мелочами легко раздражающегося своего
эгоизма и положил самому себе в непременный закон — служить земле своей, а не
себе, помня ежеминутно, что взял он место для счастия других, а не для своего.
Напротив, в последнее время, как бы еще нарочно, старался русский человек
выставить всем на вид свою щекотливость во всех родах и мелочь раздражительного
самолюбья своего на всех путях. Не знаю, много ли из нас таких, которые сделали
все, что им следовало сделать, и которые могут сказать открыто перед целым
светом, что их не может попрекнуть ни в чем Россия, что не глядит на них
укоризненно всякий бездушный предмет ее пустынных пространств, что все ими
довольно и ничего от них не ждет. Знаю только то, что я слышал себе упрек.
Слышу его и теперь. И на моем поприще писателя, как оно ни скромно, можно было
кое-что сделать на пользу более прочную. Что из того, что в моем сердце обитало
всегда желанье добра и что единственно из-за него я взялся за перо? Кто
исполнил его? Ну, хоть бы и это мое сочиненье, которое теперь вышло и которому
названье «Мертвые души», — произвело ли оно то впечатление, какое должно было
произвести, если бы только было написано так, как следует? Своих же собственных
мыслей простых, неголоволомных мыслей, я не сумел передать и сам же подал повод
к истолкованию их в превратную и скорее вредную, чем полезную сторону.
Кто из пустых приличий
света портит дело, нужное своей земле, тот ее не любит. Я почувствовал
презренную слабость моего характера, мое подлое малодушие, бессилие любви моей,
а потому и услышал болезненный упрек себе во всем, что ни есть в России. Но
высшая сила меня подняла: проступков нет неисправимых, и те же пустынные
пространства, нанесшие тоску мне на душу, меня восторгнули великим простором
своего пространства, широким поприщем для дел. От души было произнесено это
обращенье к России: «В тебе ли не быть богатырю, когда есть место, где
развернуться ему?» Оно было сказано не для картины или похвальбы: я это
чувствовал; я это чувствую и теперь. В России теперь на всяком шагу можно
сделаться богатырем. Всякое званье и место требует богатырства. Каждый из нас
опозорил до того святыню своего званья и места (все места святы), что нужно
богатырских сил на то, чтобы вознести их на законную высоту. Я слышал то
великое поприще, которое никому из других народов теперь невозможно и только
одному русскому возможно, потому что перед ним только такой простор и только
его душе знакомо богатырство, — вот отчего у меня исторгнулось то восклицанье,
которое приняли за мое хвастовство и мою самонадеянность!
1843
3
Охота же тебе, будучи таким знатоком и ведателем человека, задавать мне те
же пустые запросы, которые умеют задать и другие. Половина их относится к тому,
что еще впереди. Ну что толку в подобном любопытстве? Один только запрос умен и
достоин тебя, и я бы желал, чтобы его мне сделали и другие, хотя не знаю, сумел
ли бы на него отвечать умно, — именно запрос: отчего герои моих последних
произведений, и в особенности «Мертвых душ», будучи далеки от того, чтобы быть
портретами действительных людей, будучи сами по себе свойства совсем
непривлекательного, неизвестно почему близки душе, точно как бы в сочинении их
участвовало какое-нибудь обстоятельство душевное? Еще год назад мне было бы
неловко отвечать на это даже и тебе. Теперь же прямо скажу все: герои мои
потому близки душе, что они из души; все мои последние сочинения — история моей
собственной души. А чтобы получше все это объяснить, определю тебе себя самого
как писателя. Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но
главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне
говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так
ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека[113], чтобы вся та мелочь,
которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза
всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет
у других писателей. Оно впоследствии углубилось во мне еще сильней от
соединенья с ним некоторого душевного обстоятельства. Но этого я не в состоянии
был открыть тогда даже и Пушкину.
Это свойство выступило с большей силою в «Мертвых душах». «Мертвые души» не
потому так испугали Россию и произвели такой шум внутри ее, чтобы они раскрыли
какие-нибудь ее раны или внутренние болезни, и не потому также, чтобы
представили потрясающие картины торжествующего зла и страждущей невинности.
Ничуть не бывало. Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту
любому из них, читатель помирился бы с ними всеми. Но пошлость всего вместе
испугала читателей. Испугало их то, что один за другим следуют у меня герои
один пошлее другого, что нет ни одного утешительного явления, что негде даже и
приотдохнуть или перевести дух бедному читателю и что по прочтенье всей книги
кажется, как бы точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет. Мне бы
скорей простили, если бы я выставил картинных извергов; но пошлости не простили
мне. Русского человека испугала его ничтожность более, чем все его пороки и
недостатки. Явленье замечательное! Испуг прекрасный! В ком такое сильное