Страница 50 из 69
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Из поэтов времени Пушкина более всех отделился Языков. С появленьем первых
стихов его всем послышалась новая лира, разгул и буйство сил, удаль всякого
выраженья, свет молодого восторга и язык, который в такой силе, совершенстве и
строгой подчиненности господину еще не являлся дотоле ни в ком. Имя Языков
пришлось ему недаром. Владеет он языком, как араб диким конем своим, и еще как
бы хвастается своею властью. Откуда ни начнет период, с головы ли, с хвоста, он
выведет его картинно, заключит и замкнет так, что остановишься пораженный. Все,
что выражает силу молодости, не расслабленной, но могучей, полной будущего,
стало вдруг предметом стихов его. Так и брызжет юношеская свежесть ото всего, к
чему он ни прикоснется. Вот его купанье в реке:
Покровы прочь! Перед челом
Протянем руки удалые
И — бух!
Блистательным дождем
Взлетают брызги водяные.
Какая сильная волна!
Какая свежесть и прохлада!
Как сладострастна, как нежна
Меня обнявшая наяда![218]
Вот у него игра в свайку[219], которую он
назвал прямо-русскою игрою. Юноши-молодцы стали в кружок:
Тяжкий гвоздь стойком и плотно
Бьет в кольцо — кольцо бренчит.
Вешний вечер беззаботно
И невидимо летит.[220]
Всё, что вызывает в юноше отвагу, — море, волны, буря, пиры и сдвинутые
чаши, братский союз на дело, твердая как кремень вера в будущее, готовность
ратовать за отчизну, — выражается у него с силой неестественной. Когда
появились его стихи отдельной книгой[221],
Пушкин сказал с досадой: «Зачем он назвал их: «Стихотворенья Языкова»! их бы
следовало назвать просто: «хмель»! Человек с обыкновенными силами ничего не
сделает подобного; тут потребно буйство сил». Живо помню восторг его в то
время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в
журнале[222]. В первый раз увидел я тогда
слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в
послании к Овидию[223] «Суровый славянин, я
слез не проливал, но понимаю их»). Я помню те строфы, которые произвели у него
слезы: первая, где поэт, обращаясь к России, которую уже было признали
бессильною и немощной, взывает так:
Чу! труба продребезжала!
Русь! тебе надменный зов!
Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!
Созови от стран далеких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей![224]
И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование, — предать
огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всей
земли:
Пламень в небо упирая,
Лют пожар Москвы ревет.
Златоглавая, святая,
Ты ли гибнешь? Русь, вперед!
Громче буря истребленья!
Крепче смелый ей отпор!
Это жертвенник спасенья,
Это пламя очищенья,
Это фениксов костер!
У кого не брызнут слезы после таких строф? Стихи его точно разымчивый хмель;
но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая его подыматься кверху. У него
студентские пирушки не из бражничества и пьянства, но от радости, что есть мочь
в руке и поприще впереди, что понесутся они, студенты,
На благородное служенье[225]
Во славу чести и добра.
Беда только, что хмель перешел меру и что сам поэт загулялся чересчур на
радости от своего будущего, как и многие из нас на Руси, и осталось дело только
в одном могучем порыве.
Всех глаза устремились на Языкова. Все ждали чего-то необыкновенного от
нового поэта, от стихов которого пронеслась такая богатырская похвальба
совершить какое-то могучее дело. Но дела не дождались. Вышло еще несколько
стихотворений, повторивших слабей то же самое; потом тяжелая болезнь посетила
поэта и отразилась на его духе. В последних стихах его уже не было ничего,
шевелившего русскую душу. В них раздались скучанья среди немецких городов[226] безучастные записки разъездов, перечень
однообразно-страдальческого дня. Все это было мертво русскому духу. Не
приметили даже необыкновенной отработки позднейших стихов его. Его язык, еще
более окрепнувший, ему же послужил в улику: он был на тощих мыслях и бедном
содержании, что панцирь богатыря на хилом теле карлика. Стали говорить даже,
что у Языкова нет вовсе мыслей, а одни пустозвонкие стихи, и что он даже и не
поэт. Все пришло противу него в ропот. Отголоски этого ропота раздались нелепо
в журналах, но в основанье их была правда. Языков не сказал же, говоря о
поэте, словами Пушкина.
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
У него, напротив, вот что говорит поэт:
Когда тебе на подвиг все готово,
В чем на земле небесный виден дар,
Могучей мысли свет и жар
И огнедышащее слово —
Иди ты в мир, да слышит он поэта.[227]
Положим, это говорится об идеальном поэте; но идеал свой он взял из своей же
природы. Если бы в нем самом уже не было начал тому, не мог бы и представить он
себе такого поэта. Нет, не силы его оставили, не бедность таланта и мыслей
виной пустоты содержанья последних стихов его, как самоуверенно возгласили
критики, и даже не болезнь (болезнь дается только к ускоренью дела, если
человек проникнет смысл ее) — нет, другое его осилило: свет любви погаснул в
душе его — вот почему примеркнул и свет поэзии. Полюби потребное и нужное душе
с такою силою, как полюбил прежде хмель юности своей, — и вдруг подымутся твои
мысли наравне со стихом, раздастся огнедышащее слово: изобразишь нам ту же
пошлость болезненной жизни своей, но изобразишь так, что содрогнется человек от
проснувшихся железных сил своих и возблагодарит Бога за недуг, давший ему это
почувствовать. Не по стопам Пушкина надлежало Языкову обработывать и округлять
стих свой; не для элегий и антологических стихотворений, но для дифирамба и
гимна родился он, это услышали все. И уже скорей от Державина, чем от Пушкина,
должен был он засветить светильник свой. Стих его только тогда и входит в душу,
когда он весь в лирическом свету; предмет у него только тогда жив, когда он или
движется, или звучит, или сияет, а не тогда, когда пребывает в покое. Уделы
поэтов не равны. Одному определено быть верным зеркалом и отголоском жизни — на
то и дан ему многосторонний описательный талант. Другому поведено быть
передовою, возбуждающею силою общества во всех его благородных и высших
движениях — и на то дан ему лирический талант. Не попадает талант .на свою
дорогу, потому что не устремляет глаз высших на самого себя. Но Промысел лучше
печется о человеке. Бедой, злом и болезнью насильно приводит он его к тому, к
чему он не пришел бы сам. Уже и в лире Языкова заметно стремленье к повороту на
свою законную дорогу. От него услышали недавно стихотворенье «Землетрясенье»[228], которое, по мненью Жуковского, есть наше
лучшее стихотворенье.
Из поэтов времени Пушкина отделился князь Вяземский[229]. Хотя он начал писать гораздо прежде Пушкина, но так как
его полное развитие было при нем, то упомянем о нем здесь. В князе Вяземском —
противуположность Языкову: сколько в том поражает нищета мыслей, — столько в
этом обилие их. Стих употреблен у него как первое попавшееся орудие: никакой
наружной отделки его, никакого также сосредоточенья и округленья мысли затем,
чтобы выставить ее читателю как драгоценность: он не художник и не заботится
обо всем этом. Его стихотворенья — импровизации, хотя для таких импровизаций
нужно иметь слишком много всяких даров и слишком приготовленную голову. В нем
собралось обилие необыкновенное всех качеств: ум, остроумие, наглядка,
наблюдательность, неожиданность выводов, чувство, веселость и даже грусть;
каждое стихотворение его — пестрый фараон всего вместе[230]. Он не поэт по призванью: судьба, наделивши его всеми
дарами, дала ему как бы в придачу талант поэта, затем, чтобы составить из него
что-то полное. В его книге «Биография Фонвизина»[231] обнаружилось еще видней обилие всех даров, в нем
заключенных. Там слышен в одно и то же время политик, философ, тонкий оценщик и
критик, положительный государственный человек и даже опытный ведатель
практической стороны жизни — словом, все те качества, которые должен заключать
в себе глубокий историк в значении высшем. И если бы таким же пером, каким
начертана биография Фонвизина, написано было все царствование Екатерины,
которое уже и теперь кажется нам почти фантастическим от чрезвычайного обилия