Страница 57 из 69
новая насмешка духа тьмы? Зачем этот утративший значение праздник? Зачем он
вновь приходит глуше и глуше скликать в одну семью разошедшихся людей и,
грустно окинувши всех, уходит как незнакомый и чужой всем? Всем ли точно он
незнаком и чужд? Но зачем же еще уцелели кое-где люди, которым кажется, как бы
они светлеют в этот день и празднуют свое младенчество, —
Хотя бы только пожелать так, хотя бы только насильно
заставить себя это сделать, ухватиться бы за этот день, как утопающий хватается
за доску! Бог весть, может быть, за одно это желанье уже готова сброситься с
небес нам лестница[259] и протянуться рука,
помогающая возлететь по ней.
Но и одного дня не хочет провести так, человек девятнадцатого века! И
непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь:
все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ
скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила
повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!
Отчего же одному русскому еще кажется, что праздник этот празднуется, как
следует, и празднуется так в одной его земле? Мечта ли это? Но зачем же эта
мечта не приходит ни к кому другому, кроме русского? Что значит в самом деле,
что самый праздник исчез, а видимые признаки его так ясно носятся по лицу земли
нашей: раздаются слова: «Христос воскрес!» — и поцелуй, и всякий раз так же
торжественно выступает святая полночь, и гулы всезвонных колоколов гулят и
гудут по всей земле, точно как бы будят нас? Где носятся так очевидно призраки,
там недаром носятся; где будят, там разбудят. Не умирают те обычаи, которым
определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают в духе. Померкают
временно, умирают в пустых и выветрившихся толпах, но воскресают с новой силой
в избранных, затем, чтобы в сильнейшем свете от них разлиться по всему миру. Не
умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что
освящено Самим Христом. Разнесется звонкими струнами поэтов, развозвестится
благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее — и праздник Светлого
Воскресенья воспразднуется, как следует, прежде у нас, чем у других народов! На
чем же основываясь, на каких данных, заключенных в сердцах наших, опираясь,
можем сказать это? Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем
они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их.
«Хуже мы всех прочих» — вот что мы должны всегда говорить о себе. Но есть в
нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это
пророчит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму;
еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя
все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней.
Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону
Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и
приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже
начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей
было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой
ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в
Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и
братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная,
и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для
какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом
все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с болью
собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев
имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с
себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие
минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на
груди у брата, и вся Россия — один человек. Вот на чем основываясь, можно
сказать, что праздник Воскресенья Христова воспразднуется прежде у нас, чем у
других. И твердо говорит мне это душа моя; и это не мысль, выдуманная в голове.
Такие мысли не выдумываются. Внушеньем Божьим порождаются они разом в сердцах
многих людей, друг друга не видавших, живущих на разных концах земли, и в одно
время, как бы из одних уст, изглашаются. Знаю я твердо, что не один человек в
России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, чем
во всякой другой земле, воспразднуется Светлое Воскресенье Христово!»
Примечания:
1.
Эта рукопись дошла до нас в двух копиях, которые хранятся ныне в Центральной
научной библиотеке АН Украины в г. Киеве. Описание сборника см.: Петров Н. И.
Новые материалы для изучения религиозно-нравственных воззрений Н. В.
Гоголя//Труды Киевской Духовной академии.— 1902.— Т. 2.— Кн. 6.
2.
Воспоминания протоиерея И. И. Базарова // Русская старина. — 1901. — № 2. —
С. 294.
3.
Русский архив. — 1900. — № 4. — С. 534.
4.
Парк в Дрездене.
5.
Сочинения и переписка П. А. Плетнева. — Спб., 1885. — Т. 3. — С. 732.
6.
Русская старина. — 1883. — № 3. — С. 554.
7.
Биография Святогорца, письма его к друзьям своим о Святой Горе Афонской,
доныне не изданные, и келейные записки. — М., 1883. — Т. 3. — С. 68-69.
8.
Нилус С. Святыня под спудом. Тайна православного монашеского духа. — Сергиев
Посад, 1911. — С. 81.
9.
Шенрок В.И. Материалы для биографии Гоголя. — М., 1897. — Т. 4. — С.
828.
10.
Матвеев П. Гоголь в Оптиной Пустыни // Русская старина. — 1903. — № 2. — С.
303.
11.
Русский архив. — 1885. — № 6. — С. 311. 19
12.
Соколов Л. Епископ Игнатий Брянчанинов. Его жизнь, личность и
морально-аскетические воззрения. Ч. 2. Приложения. — Киев 1915. — С. 121.
13.
Сочинения епископа Игнатия Брянчанинова. Т. 1: Аскетические опыты. — Спб.,
1905. — С. 253, 255.
14.
См.: Богданов Д.П. Оптина Пустынь и паломничество в нее русских писателей //
Исторический вестник. — 1910. — № 10.
15.
<Бухарев А.М.> Три письма к Н.В. Гоголю, писанные в 1848 году. — Спб.,
1860. — С. 138-139.
16.
Тверские епархиальные ведомости. — 1902. — № 5. — 1 марта. -С. 138-139.
17.
Там же. — С. 137, 138.
18.
весной — летом 1845 г.
19.
Подразумевается паломничество в Иерусалим, которое Гоголь совершил в начале
1848 г.
20.
Гоголь опасался умереть от морской болезни, которой всегда страдал. В письме
из Неаполя от 7 декабря н. ст. 1847 г. он признавался М. П. Погодину:
«…Замирает малодушный дух мой при одной мысли о том, какой длинный мне
предстоит переезд, и все почти морем, которого я не в силах выносить и от
которого страдаю ужасно»; оттуда же Гоголь писал и Н. Н. Шереметевой:
«Отправляться мне приходится во время, когда на море бывают непогоды, а я бываю
сильно болен морскою болезнью даже и во время малейшего колебанья». Прибыв на
Мальту, Гоголь сообщал А. П. Толстому 22 января н. ст. 1848 г.: «Рвало меня
таким образом, что все до едина возымели о мне жалость…»; и на следующий день
А. М. Виельгорской — «Если бы еще такого адского состоянья были одни сутки,
меня бы не было на свете».
21.
По предположению Н. С. Тихонравова, поддержанному современными
исследователями, написано в начале июля 1845 г. Публикация «Завещания» вызвала
многочисленные нарекания в адрес Гоголя даже со стороны безусловных поклонников
книги. 7 февраля 1847 г. А. М. Виельгорская писала ему из Петербурга:
«…вообще все хвалят ваши письма, но не одобряют «Предисловия» и особенно
духовного завещания, видя в нем, как они говорят, «уничижение паче гордости».
Признаюсь вам откровенно, я сама сожалею, что вы напечатали ваше духовное
завещание, не оттого, что оно мне не нравится, но оттого, что оно не может
понравиться публике и что она не может понять его» (Переписка Н. В. Гоголя: В
2 т. М., 1988. Т. 2. С. 232). Князь П. А. Вяземский, разбирая «Выбранные
места…», указывал: «Иному в этой книге, как, например,
завещанию, не следовало бы войти в состав ее. Что
разрешается мертвому, то может быть превратно перетолковано в живом» (Вяземский
П. А. Эстетика и литературная критика С. 179).