Взыскующие града

Я написал в этом духе Маргарите Кирилловне. Поэтому другим сотрудникам я сейчас отвечаю в том смысле, что статьи надо представлять осенью, да и печатать можно по мере представления, но когда готов будет сборник, сейчас и отдаленно сказать нельзя. Соображайте на основании этих данных сами, как вам удобно расположить свое время для писания статьи. Я рад за Вас, что работа Ваша продолжается. Вас, действительно, по возвращении в Россию ждет необходимость "устраиваться" с расстройством здоровья и финансов. Впрочем, "довлеет дневи злоба его"[1198], — в свое время будем ею злобствовать.

Не знаю, как с осени пойдут дела в "Пути", трудно, конечно, при безлюдии, но, я думаю, что все-таки дело не станет, а от времени будет крепнуть и развиваться. Но плохо будет с Религиозно-философским обществом: в прошлом году можно было жить надеждами, а теперь и этого нет. Общества нет — это факт. Конечно, можно и надо устраивать спорадически заседания, когда есть темы, но душу влагать в это дело мне становится все труднее, и тем более, что я открываю с осени в Университете Шанявского семинарий по философии религии, и туда должен буду вложить всю концентрацию своей духовной энергии, которая получит возможность прилагаться в планомерном и систематическом труде с определенным кругом лиц. Этот семинарий будет во мне несомненным подрывом для Религиозно-философского общества, ибо, в сущности, и будет именно обществом. Я очень хорошо сознаю, что допускать до замирания или разрушения РФО я не имею права, но в то же время, насколько я надеюсь на семинарий, настолько же не надеюсь на общество, которое будет, самое большое, влачить существование. Таковы мои летние думы относительно РФО.

Думаю также и об изданиях "Пути", между прочим, и о брошюрах. Надо русских брошюр несколько выпустить, и по возможности, на острые темы. Как жаль, что еще долго не будет у нас возможности личной беседы. Из новых и ценных сотрудников "Пути" назову С.А. Цветкова[1199], которого я очень люблю и ценю (я не помню встречались ли Вы с ним). Он очень полезен для издательства, — его амплуа — литературные раскопки. Он у нас заведует изданием "Русских ночей" Одоевского.

От Николая Александровича имел недавно закрытку, — умерла его мать, и мы все хотим печатать его книгу. Дай Бог ему не запутаться! Я, перечитывая религиозно-философские вещи Канта, убеждаюсь, что Соловьев вместо Толстого в качестве материала для Антихриста (который, конечно, будет стрелять категорическим императивом) мог бы взять атеистического кенигсбергца! Много поучительного и интересного нахожу в знакомстве со старо-немецкой мистикой ХIV века, от Экхарта.

Мы сходимся с отцом Павлом Александровичем, что гносеологическая природа мистики разных сортов и устремлений есть один из самых жгучих вопросов современной мысли.

Ну прощайте. Да хранит Вас и семью Вашу Господь!

Привет от нас Евгении Давыдовне.

Целую Вас. Любящий Вас С. Булгаков

391. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1200] <26.07.1912. Бегичево — Михайловское>

Милая и дорогая Гармося,

Ты пишешь: «из твоих писем ничего нельзя уловить», и тебе кажется, что я и не чувствую ничего. Прежде, по-твоему, я сильнее и больше чувствовал. Не сильнее, а иначе. Так же, как и ты и даже гораздо больше, — я в тисках. Слушай, дорогая, тебе хочется найти в моих письмах сильное и горячее чувство. Тебе кажется, что его там нет, и оттого ты кипишь, волнуешься, сердишься, негодуешь, хоть и стараешься себя сдерживать.

Милая моя, — войди на минуту в мою душу и пойми, как в ней все самые тебе дорогие чуства пришиблены и сдавлены. Вот вчера я видел необыкновенно яркий сон, который лучше всяких слов это изображает.

Вижу я себя в Москве, стремлюсь к тебе обычной дорогой, — не шагом, а бегом. Вот уже Поварская, вот и Арбатская площадь. Сердце радостно бьется., потому что я чувствую, что там на Знаменке ты живешь и уже спряталась за дверью, чтобы вдруг оттуда броситься на меня. А там восторги, поток чувств, поток слов, слезы радости. И уже сердце начинает болеть, я чувствую спазму оттого, что неудержимо бегу вперед. И вдруг, что-то болезненно мучительное прожигает меня насквозь. Я слышу за собой грохот извощика на мостовой и всеми фибрами души чувствую, что это она. Не вижу ее, ноощущаю этот больной, измученный, лихорадочный взгляд опавших глаз. Что это такое? Никогда ведь она за мной не следила, давно не спрашивает, куда я иду. Как она тут? И вспоминаю, что именно в этот час ей нужно на Волхонку, о чем она мне говорила. Я успеваю шмыгнуть во двор на Знаменке, рядом с тобой, прячусь за какой-то камень; но чувствую, что ничто меня не скроет: каким-то вторым зрением она меня видит сквозь камень. И каким бесконечно грустным взглядом она смотрит, без слов, без упрека.

Дорогой друг, право, этот сон — вся моя теперешняя внутренняя жизнь. Душа рвется к тебе, бежит, — до боли в сердце: а вот, что я не еду к тебе, — это прятанье за камни. А взгляд этот больной и исстрадавшийся постоянно передо мной! Понимаешь, душа моя, как всякое чувство, зарождаясь, этим сдавливается. Сколько упреков я себе делал за зло, причиненное ей; и как слово любви и ласки к тебе, только что зародившееся, после не сходит с уст.

Помнишь, какое было твое первое впечатление ее болезни и что ты мне писала тогда. Любила ли ты меня меньше в ту минуту? Нет, не меньше, а ведь писала, что и видеться нам не нужно, и о любви не должно быть речи, только бы ее спасти! Вот и пойми, что бывают положения вжизни, когда слово любви не идет с уст, и это не оттого, что не любишь, а может быть даже оттого, что любишь больше. Это бывает тогда, когда чувствуешь, что любовь твоя убивает третью, дорогую и ни в чем не повинную жизнь. Господи, за что же я сделал ей такое зло; за то такое непрекращающееся жгучее мученье!

Вот уже более двух месяцев прошло со дня ее первого заболевания. А как она еще слаба и больна! Слава Богу, температура уступает леченью и страх туберкулеза как будто меньше. Теперь обнаруживается яснее главный виновник зла, — это сердце: запыханно — болезненный быстрый пульс, который сдерживается только полной неподвижностью. Разве это жизнь, когда нельзя ни ходить, ни ездить, а большую часть дня приходится полулежать на кушетке. А главное — с таким сердцем малейшая причина может вызвать рецидив. Потеряв терпенье, я наконец телеграфировал Шварцу. Но он заграницей, и никого, внушающего доверье нет. Ехать же куда-нибудь до августа я безусловно не согласен: Теперь нужен полный покой.

Ну вот, моя дорогая, уловила ты меня и почувствовала? Слушай, стосковался я по тебе, но теперь уже не так много осталось до свиданья нашего. Мне может оказаться удобнее начать с Михайловского. Но 17-го твои именины. Однако же, не весь день у тебя гости и не ночуют! Что, если бы я приехал 17-го с ночным в 2ч. 43м. (кажется, таков час прихода на разъезд № 15) и на другой день с тем же поездом — в Москву? Возможно ли это? Я пока еще не останавливаюсь на этой комбинации; мне только нужно знать, возможна ли она? Но во всяком случае мне надо быть в Москве 19го утром. Сообщи, как здоровье Мики. Очень рад, что он и Маруся согревают тебя своей лаской и служат тебе настоящими друзьями. Ему кланяйся, а ее расцелуй от меня. Крепко, крепко тебя целую.

На днях написал в «Русские Ведомости» статью к выборам в Думу («Нечто об умеренности») по просьбе (очень настоятельной) В.Н. Львова[1201]. Сейчас получена статья — напечатана в воскресном № «Русских Ведомостей». Вот и «Речь» испугалась и задержала очень резкую статью о Кассо! Состоялся ли переезд на Новинский б<ульвар>?

* Сейчас получена статья — напечатана в воскресном № «Русских ведомостей»[1202].

392. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[1203] <30.07.1912. Бегичево — Михайловское>

Милая Гармося,

Я в полном недоумении. В Среду я отправил тебе обещанное письмо, недоумевал о твоем молчании, как вдруг сегодня (очень быстро) приходит твое письмо, написанное вчера с известием, что в Воскресенье ты моего письма еще не получила. До сих пор почта иногда запаздывала, теперь же — первый случай пропажи письма. Решительно не понимаю, что это значит, а потому письмо отнесу сам.