Страница 27 из 224
"Нет, то, Надя, то!" Надя откинулась, упала на пол и ломала с плачем руки. Валентин опять поднялся, привлек с любовью к себе ее голову и стал утешать ее. Надя утихла, поднялась, отошла к окну и горько плакала, шепча: "Как больно, как больно!…." Я подошел к ней, утешал ее, но она все продолжала плакать. Валентин вдруг позвал меня и, очевидно не сознавая даже хорошо, как в бреду, стал говорить, что он видит страшное. Потом стал плача говорить: "Отчего меня Бог зовет? Ведь у меня только грехи, порочности. Я недостоин, отчего Бог не является к тем, кто Его призывает? <нрзб> отчего?" Потом опять лег. Все это долго тянулось. Я подошел к Наде, говорю: "Пойдемте." Она послушно встала за мной и пошла. Валентин оклилнул ее. Она вернулась. Он заговорил с еще большей мукой, чем раньше, что он недостоин, зачем он видит так ясно. "Господи, возьми мою жизнь, чтобы мне не грешить". Надя закричала: "Не нужно, не нужно, Вы должны жить!" Валентин хотел ее перекрестить, но она вся перекосилась, и только сделав видимое усилие над собой, дала себя перекрестить. Она вышла в шеровскую гостиную темную, и там продолжала всхлипывать. Я пошел за ней. Она все плакала, потом захотела воздуху, но окно не открылось и она выскочила на улицу. Я пошел к Валентину. У него было очень странное состояние. Точно он откуда-то издалека, издалека возвращался к нашей действительности и не мог в ней сразу ориентироваться.
Становился все радостнее. Тут между нами было сказано много такого, о чем я не могу даже писать. Отмечу только, что он становился все радостнее и светлее. Вошла Ольгуша, и он отнесся к ней с большой любовью. Из него прямо лила любовь. Светлые и радостные были эти минуты. Многое непосредственно открывалось из того, что нас окружало, и становилось прозрачным и ясным. Такая глубина жизни почувствовалась и близость. Посидели мы так, а потом оставили Валентина одного. Когда я вышел, из темной гостиной выбежала Надя с удивительно светлым лицом и еле сдерживаемым смехом.
"Я вас ждала, чтобы Вы перекрестили меня!" Я перекрестил ее, и она в таком же радостном настроении ушла домой.
Это позавчера.
А вчера П.А. пришла переговорить с Валентином. Валентин лежал совершенно больной, но позволил П.А. войти. Никого больше в комнате не было. П.А. со страшной злобой стала Валентина оскорблять, назвала негодяем, мерзавцем. Он лежал беспомощным, но все же приподнялся и сказал ей таким голосом: "вон!", что она повернулась и ушла. Валентин впал в обморочное состояние и как сквозь сон помнит, что П.А. возвращалась несколько раз и что-то все продолжала ему говорить, но он уже не мог прийти в себя.
А сегодня Валентин получил самое резкое, бранчливое письмо от жены доктора<фамилия — нрзбр> (которая с ним не знакома). П.А. очевидно трубит обо всем происшедшем по всем знакомым. Расползается клевета. Она обещала мстить.
Многое, очень многое выяснилось окончательно.
Валентину лучше. Мы чувствуем себя бодрыми и крепкими. Очевидно еще предстоит много неприятностей, но во всяком случае громадная тяжесть спала, потому что дело уже развязалось. Пока прощай. Я утомлен до последней степени…[357]
62. С.Н.Булгаков — А.С.Глинке[358] <12.02.1907.Москва — Симбирск>
Москва, 12.02.1907 г.
Дорогой Александр Сергеевич!
Ужасно давно нет о Вас известий, и меня это беспокоит. Отзовитесь. 17-го я выезжаю в Питер. Избрание в Думу легло на меня, такой тяжестью, что я и не ожидал, хотя и стараюсь настроить себя так, чтобы идти туда во имя Господне. Но гнутся мои слабые плечи…
Ваша статья о Бирюкове напечатана в "Нови", и я думаю, Вы можете теперь посылать дальнейшее прямо Новгородцеву.
Вл<адимир> Ник<олаевич>[359] — плох, он болен нервным расстройством, граничащим, по словам В.В.З<еньковского>[360], с помешательством (уже однажды у него бывшим). Духовное же его состояние, насколько можно судить по письмам, очень просветленное.
Здесь был о. Михаил[361], читал и у нас, спорили, но без меня. Читал Бердяев[362]. Кажется, будет читать Шестов[363]. С «Веком» продолжается ерунда. Его можно сделать приличным, лишь взяв совсем в свои руки, но кому!? Я познакомился с Новоселовым, он очень мил и подлинно религиозен, Вам бы понравился[364]. «Взыскующие» благополучны. Затевается ряд лекций, зародыш богословского факультета, пока без меня. Вообще, хотя и медленно, но дело развивается.
Не приедете ли Вы на север?
Целую Вас. Пишите.
63. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[365] <19.02.1907. Москва — СПб>
Дорогой Саша! Отвечаю на твой вопрос: в "Церковном Обновлении"[366] 26 февраля будет читать Валентин о Бранде[367] В Соловьевском обществе это чтение уже состоялось и прошло хорошо. По всей вероятности привезу в Петербург готовый реферат о жизненной правде[368]. Если это действительно будет так, то я готов читать студентам, курсисткам и пр. — где будет можно. Хотелось бы читать раз. Валентину же выступать в Церк<овном> Обновл<ении>не хочется. Но если у меня не будет готов реферат, то он готов читать о Бранде в другом месте. Что касается отца Михаила, то Валентин самым решительным образом восстает против печатания "Господ и рабов"[369]. Завтра высылаю тебе статью для "Века": "Таинства и возрождение церкви[370]". Эта статья, я думаю, ответит на твое желание "основоположительных и серьезных" статей. У меня она написалась вдруг. Здесь был Павлуша два дня.
Пока прощай. Твой В.Эрн
64. В.Ф.Эрн — А.В.Ельчанинову[371] <12.03.1907. Москва — СПб>
Дорогой Саша! Я был несколько дней болен и потому не мог быть у Ефимова. Вчера был у него и сказал, чтобы он написал Цукерману[372] о выдаче тебе книг на комиссию. Он сказал, что непременно напишет. Только Цукерман может выдавать не с 30-процентной скидкой, а 25-процентной. Завтра высылаю тебе "Правду о земле"[373], блокнот и свои две рецензии.[374]
65. В.Ф.Эрн — А.Ельчанинову[375] <16.03.1907. Москва — СПб>
Дорогой Саша!
Мне кажется, хорошо бы было поместить в отделе "Голоса печати" посылаемую выдержку из 72-го номера московской газеты "Утро"[376].
Вчера мы с Валентином открыли чтения наших курсов[377]. Публики было больше 200 человек.
Удачно и хорошо.Пока прощай.
66. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну и В.П.Свенцицкому[378] <17.03.1907.СПб — Москва>
Дорогие Владимир Францевич и
Валентин Павлович,
московские лекции бросают в озноб "раздувающегося иерея": пока минуты мне не дают для нее. Съеду больше на Бранда: будет легче.
Поездке своей придаю другое значение. Одновременно с сим пишу о. Поспелову. Прошу его собрать куда-либо — лучше было бы к вам в общество, в понедельник вечером — отцов Добронравова, Боголюбского, Пятокрестовского для беседы, — между прочим и по делам "Века": иначе я не успеваю с каждым из них поговорить. Помогите о. Поспелову[379] устроить это и отдайте сами им вечер.
Статей, статей, статей: иначе грозит "Морозовщина"[380] и вообще Никольщина[381]…
Целую вас. Любящий свящ. К.Аггеев
67. К.М.Аггеев — В.Ф.Эрну[382] <19.03.1907.СПб — Москва>
Очень рад, что мой доклад[383] назначен именно на 27.
У Вас буду 26-го.
Ваш свящ. К.Аггеев.
68. Э.К.Метнер[384] — Л.Л.Эллису[385] / [386] <19.03.1907. Мюнхeн>
Мюнхен, 19. 03. 1907.
<…> Но допустим, что меня ничего не гнало бы из России и ничто надолго не удерживало здесь; все-таки есть еще одно препятствие к тому, чтобы взять на себя инициативу издания журнала и переговоров с Маргаритой Кирилловной. Я не верю в свои силы и способности; это может испортить дело с самомого начала и это не сулит мне удачу в переговорах с Маргаритой Кирилловной, которая как сама она говорила мне, готова жертвовать только на то, во что сама уверовала и во что, как она видит, веруют те, кто ее побудили к этому. Вы помните, я передавал Вам мой разговор с ней по поводу "Руна"[387] и Бориса Николаевича, бывшего с ней недостаточно откровенным, и сообщил Вам о моей переписке в 1903 году с Борисом Николаевичем, наотрез отказавшимся говорить напрямик с Маргаритой Кирилловной об издании "Руна".
Я пока не начинаю переписываться с Маргаритой Кирилловной, которая в самом начале прислала небольшое письмо Анюте[388], а затем на ее ответ в свою очередь не отозвалась; я не знаю, в каком она там настроении, стороною слышал, что чем-то серьезно озабочена; издалека, письменно очень трудно "заразить" ее нашей идеей; по всей вероятности в конце лета она будет здесь, тогда я поговорю.