Страница 43 из 224
135. А.Р.Минцлова[665] — Вяч.Иванову[666] <9.10.1909. о. Рюгeн — СПб>
Любимый мой, дорогой…
Я Вам пишу у окна, из которого видно море Арконы[667]. Сегодня оно спокойное, тихое, цвета зеленой бирюзы — позеленевшей…
Эти два дня дивная погода, и я могла совершить все должное, все что указал мне Голос. И странно — мне было удивительно легко все сделать. Я обошла (пешком, здесь нет извозчиков совсем, да я и не могла бы ими воспользоваться, т.к. сама не знала, куда я должна идти) — я обошла, вчера и сегодня, почти всеместа, отмеченные Роком — все ущелья, где были перерезаны, коварно и предательски, Славяне, погибшие здесь все до одного, кто жили на острове, кто охраняли мистерию Славян… Мне было совсем легко и свободно ориентироваться здесь, как нигдеш шеще — даже в Париже… Я молилась на этих местах, совершила все обряды, предписанные мне, и поцеловала землю эту, которую гореть я взяла с собой.
Посылаю Вам сегодня, дорогой брат, три очень плохих изображения этих мест (открытки). Мне важно, чтобы они у Вас были. И для "сосредоточения" — очень нужно это, для прочтения этого периода в Акасча[668]. Когда я буду с Вами, это будет нам нужно для урока… В одном ущелье здесь — Вы сами должны увидеть, в котором, — были перерезаны все жрецы Арконы Германцами…
О том, что я узнала здесь… О том, что открылось здесь и даровано мне — писать нельзя. Этому нет слов. Я чувствую себя измененной до самых глубоких корней существа моего. Я еще останусь здесь сегодня весь день до отъезда в Берлин, в 3 часа дня — я должна здесь пробыть 3 дня и ночи…
Весь остров теперь молчаливый и опустелый. И так легко и свободно и радостно это одиночество и запустение. Я брожу день и ночь — теперь новолуние — и никто не обращает внимания, все дороги открыты, все леса буковые, устланные алым ковром осенних опавших листьев — зовут и ждут, ждут давно… И вот… И вот я пришла — меня послали к ним, хотя до сих пор яникогда не знала ничего, не думала о Рюгене и Арконе — и к туманным, слабым, недостаточным словам Нины Гернет[669] относилась всегда с улыбкой недоверия, т.к. они не были ею серьезно и строго обоснованы… А теперь… теперь, когда я сразу, немедленно нашла старый дуб — "Herta's Eiche" — со знаками человеческих жертвоприношений — это было первое, что я должна была найти, эти "письмена смерти" — и любви (жертвы здесь были лишь добровольные, лишь последние невозможности имели доступ к принятию, здесь <?>)[670].
Вячеслав… Ваше имя звучит особенно вещим — здесь, в этих рощах священных. Если бы я знала, что предстоит мне теперь — о, конечно, я бы тогда безусловно, бесповоротно, позвала Вас с собой, умолила, упросила бы Вас ехать со мной теперь (я знаю, Вы сделали бы это), но у меня было тогда смутно все, и я боялась, что это у меня слишком личное… А сейчас — сейчас я вижу, что я была неправа к себе… и за это теперь должна заплатить страшной ценой, за это, незаслуженное недоверие к себе, ибо вся жизнь моя, с начала и до конца, не давали мне повода для такого отношения к себе. Во мне распахнулась дверь безумия — Сибиллинского… Сорвалось с петель все, задерживающее прежде… Сейчас — со мной, возле меня Великие, Старшие братья (не те, кто в Нюрнберге). Но… звена, соединяющего с землей — нет больше, кроме одной любви к Вам — и здесь… здесь мне очень трудно…
Целую руки Ваши
136. А.В.Ельчанинов. Дневник[671] <10.10.1909. Сeргиeв Посад>
У него <Флор/i>енского> масса нежности, привязчивости, любви. Я никогда не видел, чтобы он охладевал к людям первый, чтобы он тяготился близким человеком, искал перемены, свободы. Если он полюбит кого-нибудь, то все отдает для этой дружбы, он хочет вовлечь своего друга во все подробности своей жизни, и в его жизнь и интересы входит всей душой; он оставит свои дела, своих знакомых, срочные занятия, если его время нужно (или ему кажется, что нужно) другу. С Васенькой[672] он ест из одной чашки и ни за что не сядет обедать без него, хотя бы тот не пришел бы до вечера, ездит разговаривать с его доктором, помогает ему писать реферат, вообще не дает ему "ни отдыху, ни сроку". (Таковой и должна быть настоящая дружба, но только при полной взаимности; иначе она — невыносимая тяжесть, я знаю это по себе).
Часто говорит о своем намерении бросить Академию. Он решил было летом бросить ее, да отговорил Вас<илий> Мих<айлович>. Настроение по-прежнему тяжелое.
137. А.В.Ельчанинов. Дневник[673] <18.10.1909. Сeргив Посад>
13-го — 16-го я был в Москве. Перед отъездом Павел сказал мне:
— Если увидишь Владыку[674], скажи ему обо мне. Можешь сказать, что я часто хочу его видеть, но не приеду к нему, потому что все равно не послушаю, что он мне скажет.
Я был у Владыки 15-го. Сначала я расказал ему о своих делах, а потом о Ф<лоренско>м. Я сообщал только факты: разочарование в науке, беспричинная тоска, пьянство. Владыка слушал, сидя боком и усмехаясь в бороду, но когда я сказал о пьянстве, он стал серьезен. "Рано, рано начал", — бормотал он.
— Скажите ему, — быстро сказал он, — что я очень прошу его удерживаться до 30-ти лет. Пусть соберет все свои силы. Потом уже не опасно. Кровь бродит до 30-ти лет и эти последние годы особенно опасны.
Взволнованный (но не очень) он встал и вышел на минуту в свою комнату; потом вернулся и продолжал:
— Пусть применяет мой сократовский метод анализа понятий. Летом я поеду в Соловецкую пустынь и возьму его с собой. Передайтеш шему это; это его ободрит.
Между прочим, уже в конце беседы он высказал предположение, не заразился ли Павел пьянством от Глаголева.
138. П.А.Флоренский — А.С.Глинке[675] <15.11.1909.Сeргиeв Посад — Казань>
Многоуважаемый Александр Сергеевич!
Доселе я все откладывал исполнить Вашу просьбу, надеясь на получение точных сведений, но т.к. теперь я боюсь уже задерживать свое письмо, то пишу, что знаю. Михаил Алесандр<ович> Новоселов (уже 2 недели тому назад) был здоров; повидимому теперь нет изменений в его положении, — по крайней мере мне об этом ничего не сообщали. Его болезнь была серьезна, но, слава Богу, кончилась благополучно.
Сердечно благодарю Вас за то, что помнитеш шеще обо мне. Сейчас живее, чем когда-нибудь, я чувствую, что того не стою. Господь да будет с Вами.
Книжку об о.Исидоре (в ней только и есть хорошего, что имя о.Исидора, да мое намерение напомнить о нем) вышлю Вам в Симбирск, — как Вы велите, на днях. Желаю успеха в экзаменах.
Господь да хранит Вас и всю Вашу семью с детками.
Павел Флоренский.
16. ИХ. 15. ночь. Сергиевский Посад[676]
139. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[677] <22.11.1909.Олeиз — Москва>
22 ноября 1909 г. Олеиз.
Дорогой Владимир Францевич!
Очень обрадован был письмом Вашим и содержащимся в нем относительно успокоительным известием о Вас. Радуюсь я так же очень Вашей радости в работе и самому вашему замыслу. Философия, особенно гносеология, как орудие христианской апологетики (я беру это в самом утилитарном смысле) так нужна теперь для "малых сих", пробивающихся к вере сквозь колючую изгородь неокантианства в разных его разветвлениях. Конечно, не гносеология родит веру, но некоторые шаги к ней. Тому, кто неспособен перепрыгивать, удобнее пройти с крепким гносеологическим костылем в руках. Я, конечно, понимаю, что для Вас работа имеет прежде всего самостоятельное религиозное значение, и менее всего в ней Вы думаете о пользах претыкающихся, но польза будет и для них. Дай Вам Бог сил и таланта совершить это благое дело. В декабре в Москву собирался В.В.Зеньковский, Ваш коллега по философии и собрат по церкви. Как было бы хорошо, если бы он застал Вас! Впрочем, срок его приезда еще не определен. мы предполагаем приехать в самых первых числах декабря. Над нами сгущаются новые тучи: у Елены Ивановны нашли хронический аппендицит, может быть, предстоит операция, хотя хотелось бы без нее обойтись. К душевному потрясению присоединилась и физическая болезнь. Впрочем, самое последнее время она чувствует себя опять несколько лучше.
Об Александре Сергеевиче имел короткую весточку от М.А.Новоселова (который, кстати сказать, перенес тяжелое и продолжительное воспаление легких и тем причинил мне немало тревоги о себе). Он писал ему, что собирается в Казани держать экзамен. Мне он так же не пишет. От Григория Алексеевича ничего нет, религиозно-философское общество замерло. В Москве Н.А.Бердяев, Вы с ним увидетесь, конечно. Вчера исполнилась годовщина опубликования нашего письма о Свенцицком[678]. Я вспоминаю об этом с огорчением и с некоторым раскаянием, хотя, вспоминая обстоятельства дела, понимаю тогдашнюю безысходность. Итак, надеюсь, до скорого свидания! Обнимаю Вас. Да хранит Вас Господь!