Взыскующие града

Мою дорогую Катеринку целую нежно и горячо. Мою дорогую Женюру целую нежно, горячо и страстно. Также нежно и горячо обнимаю ее милый полный стан. Посылку наконец послал. Слава Богу! Каких усилий она мне стоила! Как облегченно вздохнул я, когда в руках моих очутилась квитанция! Она теперь уже подъезжает к Ростову. Хоть бы ты была удовлетворена! Пожалуйста напиши мне о твоих денежных делах. Как твои зубы? Горячо поцелуй всех наших. Христос с тобой.

Всем сердцем твой Володя.

169. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[749] <22.02.1910. Москва — Тифлис>

22 февраля 1910 г.

Моя милая, бесконечно любимая девочка! Страшно обрадовался твоему письму, но читал его с грустью. Как мне больно за отношение мамы к Онику. Мальчик — ребенок — можно было бы исключить его из неприязни к Векиловым! Ты меня бесконечно трогаешь тем, что еще извиняешься. Да разве это "проступок"? Я бесконечно тебе сочувствую — всячески одобряю твое поведение. Если бы я был с тобой, я бы не только повел Оника в театр, но и подарил бы ему что-нибудь в корпус. Жалею твой зуб и негодую вместе с тобой на Валера. Насчет цены непременно надо условиться. Пожалуйста напиши о своих денежных делах. Сколько тебе нужно, кроме присланных Карлюкой, чтобы не быо дыр? Я заработаю с "Московского Еженедельника" рублей 70 — и я бы почувствовал себя совсем хорошо, если б Таня отдала бы свой дог (75 р.). Я как раз должен Булгакову 75 р. Деньги, мной заработанные, пошли бы тогда на "дыры". Но кажется Таня не думает отдавать, кажется у нее и у Берманов дела очень скверны. И если я этих 75 р. не получу, то и мне придется скверно. Хотя положение не безвыходное: "Московский Еженедельник" все же под боком, и всегда при крутых обстоятельствах можно будет что-нибудь из себя выжить. Если же Таня деньги отдаст, я почувствую себя хорошо. Во всяком случае ты не беспокойся. Все, что тебе будет нужно, я пришлю. Только ты напиши, сколько и чего тебе будет нужно.

Сколько кому ты задолжала, сколько будут стоить зубы, сколько будет стоить шитье вельветовой юбки; я хочу, чтобы ты эту юбку сшила непременно теперь. Мне очень больно, что у меня сейчас нет денег, чтобы ты могла совершать "проступки" свободно, сколько душе влезет. Я бесконечно люблю твои руки за то, что в них есть потребность давать и дарить. Я их нежно целую. А тебя, мою девочку, горячо обнимаю и с комфортом усаживаю себе на колени.

Вчера вечером я пошел к Бердяевым (по приглашению). У них собрался народ. Была одна молодая дама, слывущая за очень красивую. Я не поразился и не восхитился. Были Е.Герцык, Шестов, Лурье[750], какой-то скульптор и Челпанчик. Челпанчик ухаживал за дамами. Евг<ения> Ю<дифовна> их всех зюззила и поддевала. Н<иколай> А<лександрович> спорил с Шестовым. Потом Шестов заспорил со мной. У него такое скорбное лицо. На Лидии Юд<ифовне>, Евг<ении> Юд<ифовне> и "красавице" были великолепные стильные платья. От Н<иколая> А<лександровича> узнал, что Маргоша говорила уже с ним о "делах" и результаты очень благоприятные. Все наши желания М<аргаритой> К<ирилловной> принимаются. Значит примутся и Трубецким.

Вчера я занимался много — с утра до 4-х часов. Когда почувствовал, что скоро начнет болеть голова, решил проветриться и проехаться к Наде. Надю застал в "ажиотаже", она пылала (щеками!) и сверкала (глазами). Вид самый романтический! Не успел я еще сесть на стул, как из ее "прекрасных" уст полился бурный и сумбурный поток "впечатлений". Накануне она легла в 4 часа! Ее затащили к себе на вечер хозяева (одинокая семья). Была масса блистательной "поэтуры". Надю особенно поразил один "Герой нашего времени". Мрачный как демон, высоко воздымающий плечи, окутанный тайной, с крепом на руке, с сарказмами на устах и с печатью в сердце. Объяснялся Наде в любви. Надя имела "огромный" успех и ей, как и прочим дамам, непрерывно целовались ручки. Бог знает что такое! Надя наивна и мила. Как ей хочется жить!

Ну вот моя девочка, радость моя, я тебе рассказа все интересное. Теперь позвольте Вашу ручку. Я ее поцелую сверху и снизу и перейду к глазам. О моем здоровье ты не беспокойся. Мне теперь лучше. Я могу заниматься и с осторожностью жить. Мое дело назначено на 30-ое марта. Лучшего срока я не мог и желать. Как раз успею сдать экзамены. От всей души и без конца целую тебя. Иногда так хочется твоих нежных, благоуханных уст, твоих тихих прекрасных поцелуев! Горячо и нежно целую Ириночку. В этом письме ты ничего не написала о ней. Горячий привет всем нашим. Христос с тобой!

Всем сердцем твой Володя.

Поклон няне.

170. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[751] <24.02.1910. Москва — Тифлис>

24 февраля 1910 г. Москва

Моя прекрасная, великолепная девочка! От души и горячо целую твои ручки, которые так быстро и так изящно смастерили мне посылку. Приношу тебе свою благодарность. А я-то несчастный, как медлил с моею! Позвольте Вас ангажировать на колени. Усядьтесь, я вам буду рассказывать про свой вчерашний триумф. Но прежде позвольте Ваши глазки и Ваши губки. Только один сладостный поцелуй! Ваше любопытство возбуждено, но кажется понапрасну. Впрочем, буду эмпириком и перейду к фактам. Пролог к вчерашнему дню был печальный. Только что я заснул позавчера, как стуком в дверь меня разбудил околоточный. Опять повестка от следователя и на вчерашний день ! Заснул, предавшись на волю Божию, и утром, не успел убрать постель (я сам убираю), обрушились на меня Аскольдовы. Через несколько минут звонок — Александр Великий! Еще мгновение — звонок — Надежда Великолепная![752] Образовалось божественное "пêле мêле"[753]. И "он" и "она" — нежные глазки, улыбки и воздыхания. "Роковой идеалист"[754] — (который произвел на меня самое лучшее впечатление) — был рассеян и трепетал. Надя была черна, бледна и худа до умопомрачения. Он погрузился в Канта. Я безнадежно отправился к следователю. Оказывается, опять "Марков"[755]. У меня опять отлегло. Только что успел выпить молока — стучится Булгаков. Беспокоится о моем деле и дает ряд советов. Ушел Булгаков, ушел и "он"[756], трепещущий и потрясенный роковым образом.

Не успел я еще лечь на постель, как стучится Павлуша! Мне бесконечно приятно было увидеть его. Он светится и горит, но какою-то мукой и жаждой. Я его накормил, и мы долго сидели, мирно беседуя. Я оделся и только что хотел выходить, — "он"! Евг<ения> Мих<айловна> и Сашенька, каждый с двумя горшками чудных цветов. Мне! Благодарю, "трогаюсь" и иду. С "ним" уже покончили.

Отвечал прекрасно, получил "весьма". Челпанчик смотрит на меня застенчиво, Дают Платона и застенчиво Спенсера. Отвечаю. Они довольны. Вместо вопросов — разговор на философские темы. С Лопатиным — о Платоне, с Челпанчиком — о Спенсере. Жмут мне руки. Лопатин смотрит с любовью. "Одноглазый" декан смотрит ласково. Назначаю день следующих экзаменов. Лопатин начинает спрашивать о "диссертации". Темой довольны, написанной главой — еще больше. Я пользуюсь моментами и заговариваю о заграничной командировке. И декан, и Лопатин — в один голос: "Отлично! Прекрасно! И поезжайте". Тут же декан сообщает самую приятную весть. Дают не 3000 на два года, а 4000! Чего же лучше! Поездка возможна лишь с января . Осенью я должен прочесть какой-нибудь курс в Университете. Значит Тифлис отпадает! Но об этом потом. Лопатин опять мне жмет руки, изъявляет желание придти на мой реферат о Джемсе (я читаю 26-го) и высказывает мне всякие пожелания[757]. Я бесконечно рад. Лопатина чувствую символически. Как бы получаю благословение от крупнейшего (в настоящее время) представителя философской культуры в России. Возвращаюсь домой, покупаю "провиант" и застаю в своей комнате "журфикс" в полном разгаре. Чистятся апельсины, щелкаются орехи, разливают чай и всеобщее "блаженство". Павлуша тоже весел и мил. В 8.30 все это исчезло. С Сергеем Алексеевичем[758] простился сердечно. Он звал меня к себе в Петербург.

Я решил поделиться гостинцами с Надей. Забрал апельсины, орехи, булки, сыр и пару цветов и отправился к ней. У ней были Вераша и Ольгуша. Надя была очень рада и съела, кажется, почти все зараз. Вернулся домой, выпил "Боржому" и лег. А сегодня лежу с похмелья.

Без конца горячо и нежно целую тебя. Также нежно целую дорогую Катеринку. Христос с Вами! Поцелуй всех наших.

Горячо и нежно обнимаю тебя.

Всем сердцем твой Володя.

171. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн[759] <1.03.1910. Москва — Тифлис>

1 марта 1910 г.