Страница 60 из 224
206. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <2.09.1910. Москва — Пятигорск>
2 сентября 1910 г.
<…> Я только что вернулся из Посада и в голове шумит от плохо проведенной ночи <…> Павлуша женился! Вхожу я к нему в сумерки, целуемся, и он мне безмолвно показывает кольцо. Я столбенею, а он кричит: "Анна!"[822] И мы знакомимся. Появляется Васенька, садимся за чай и все так гладко и просто, а я сижу, дивлюсь и стараюсь проникнуть в совершившееся. Она нежна с Васенькой, говорит ему "ты". Смотрю на лицо: сестра! Три дня, как приехали из Рязанской губернии, а когда обвенчались, не знаю. Павлуша тих, спокоен, весел, с женой обращается просто, ласково, без влюбленности, точно живут двадцать лет. Итак, свершилось! Но все мои страхи рассеялись. Ничего трагического. Все очень просто и хорошо. Старый сложный Павлуша замер, и он этот шаг сделал, видимо, без надрыва. Будут дети, которых он будет любить, и еще одной прочной семьей в России станет больше. Она сильно похожа на Лилю[823], совсем не красива, но видимо непритязательна, незлобива, проста и м<ожет> б<ыть> очень хороша по душе. Ее отношение к Павлуше мне нравится. Опять-таки очень просто, как будто она сестра его, почтительная и любящая. Вот мои впечатления. Павлуша очень мил, много спрашивал о тебе и Иринке, подарил мне новые брошюрки свои, из коих одна заполнена его стихами. Он говорит, что боится, как бы ты не рассердилась.
Типография напечатала почему-то не все стихи сразу, и в эту первую тетрадку не вошли стихи, посвященные тебе. Войдут во вторую тетрадку[824]. Он непременно хотел подарить тебе оттиск на веленевой бумаге. Но долго проискавши, не нашел и дал простой. Я очень проветрился в этой поездке. и вчерашний вечер и сегодняшний были просто роскошны. <…> А все-таки отчасти грустно было за Павлушу. В его поступке много уничиженности и смирения, на которые я, м<ожет> б<ыть> совсем не способен, я как-то готов даже любоваться им. Но есть в нем что-то сиротливое и <нрзб>, и сквозь веселую тихость сквозит глубокая печаль <…>
207. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <4.09.1910. Москва — Тифлис>
4 сентября 1910 г.
<…> Я тоже не беспокоюсь по существу[825], но мне неприятно во-первых толкаться по канцеляриям. во-вторых не иметь возможности брать из Университетской библиотеки книги. Это мешает занятиям. Статья Франка обо мне уже появилась[826]. Бездна непонимания, извращения моих мыслей и ожесточенная критика. Сначала это меня огорчило. Но потом я обрадовался. Значит, задела моя статья за живое, и столь сильно, что Франк, культурный философ Франк, заволновался и растерялся. Мне ничего не будет стоить разделать его так же, как я разделал "Логос"[827]. Я буду изысканно вежлив, но идейно буду палить из пушек. Нечего говорить, насколько значительна для меня поддержка друзей. Я вчера пошел к М.О.Гершензону, который назвал мою статью чудесной, и если был несколько недоволен, то только потому, что я слишком важные вещи говорю по поводу такого ничтожества, как "Логос". Статье Франка он рад как поводу, дающему мне возможность ответить. Я у него долго сидел, и он меня просто очаровал тонкой духовностью своего облика, меткостью и силой некоторых своих характеристик, огромным вниманием к самому главному. Я бы очень хотел с ним сблизиться. Он приглашал к себе и обещал непременно зайти ко мне. У нас общие друзья: А.Н.Чеботаревская, которую он знает 15 лет, и С.Н.Булгаков, перед которым он благоговеет <…>
208. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <6.09.1910. Москва — Тифлис>
6 сентября 1910 г.
<…> Я все хожу, но дело с утверждением движется очень медленно <…> Сегодня Челпанов определенно сказал мне, что утверждение и заграничная командировка — два совершенно разных дела, если б меня даже сейчас не утвердили, все равно бы командировка шла своим чередом. Завтра на факультетском заседании Л.М.Лопатин сделает письменное представление о командировке, и это главное дело будет пущено таким образом в ход[828]. Теперь утверждение меня интересует как значительно меньше, чем вопрос о том, какого числа я начну свои лекции <…>
209. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <11.09.1910. Москва — Тифлис>
11 сентября 1910 г.
<…> Сегодня я много сделал: кончил ответ Франку[829]. Конец самый ехидный. Отнес посылку на почту <…> Сегодня же сходил к портному и заказал костюм <…> Я еще успел позаниматься в Румянцевской <…>
210. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <12.09.1910. Москва — Тифлис>
12 сентября 1910 г.
<…> Ты можешь поздравить себя и меня с удачей. Я предложил издательству сборник своих статей[830] — приняли с полной охотой, даже с сочувствием. Во-первых, это даст мне несколько сот рубей, которые нам так необходимы, чтобы пережить зиму. Во-вторых, разбросанное будет собранное воедино и моя "литературная личность" будет "закреплена". Кроме того, мне приятно покончить со всеми этими набросками для того, чтобы спокойнее приступить к созиданию в больших масштабах. Издать эту книгу и Сковороду, затем уехать заграницу — вот поистине лучшее, что я могу придумать для себя, как писателя <…>
Сегодня я был у Сергея Николаевича (он приехал уже несколько дней тому назад, но мы виделись мельком). Мы разговорились. Он пишет большую книгу свой Лебенсщерк[831] — "Философия хозяйства". Читая летом мою статью, он был прямо поражен, до чего мы "перекликнулись". Он у меня читал то, что в другой связи мыслей, сам писал в это время. Но т.к. его область хозяйства — а моя теория знания — мы не можем встретиться в развитии мыслей и, так сказать, повторять друг друга, но об двух различных предметах будем говорить с существенно одной и той же точки зрения. Это духовная солидарность нас взаимно радует. У С<ергея> Н<иколаевича> вид нехороший, также и у Е<лены> И<вановны>. У него что-то с сердцем неладно. Он говорит, что прошлогодний удар[832] им еще не изжит, или если изжит, то из него он вышел надломленным и надломленность эту остро ощущает. У него глаза при этом были такие страдальческие, что я внутренно как-то сотрясся и целый день ходил подавленный <…> Пожалуй, у меня к впечатлению примешался смутный и тайный страх: хрупок Сергей Николаевич — у меня мелькнула мысль, что он может уйти… Эта мысль открыла мне сразу, как бесконечно дорог мне С.Н.! <…>
211. В.Ф.Эрн — Е.Д.Эрн <15.09.1910. Москва — Тифлис>
15 сентября 1910 г.
<…> В эти дни у меня была масса встреч и впечатлений. И одно выбивает другое, не успев до конца осесть в душе. Вчера виделся с Белым. Я несколько раз к нему заходил все не заставал. Вчера — вернувшись от Булгакова, вижу на столе пакет и записки. Был Белый, принес свои книги "Символизм"[833] и "Луч зеленый"[834]. Мне непременно захотелось его увидеть, пошел к нему: говорят в "Мусагете"[835], я в "Мусагет". Отворил Б<орис> Н<иколаевич>. Он был занят и, мы успели поговорить немного. Условились встретиться как следует на днях. Он непременно захотел представить меня "мусагетчикам". Можно сказать, попал в самые "щи"[836]. Много молодых людей, элегантно одетых и в достаточной степени вежливых, немного даже не по-русски. Представь: благодарят за мою статью. Несогласны, спорят, но как с противником для них важным и нужным. Спорил и Б<орис> Н<иколаевич>, а потом ушел (было дело). Я присмотрелся ближе к Гессен[837] и увидел, что они ужасно все молодые, зеленые, увлеченные и еще почти слепые, но вообще преисполнены самых лучших намерений. По существу об их "Логосе" я думаю то же, что писал, но по форме я бы гораздо больше их щадил, если бы знал их лично. И даже любят Россию и православные! Скрывать патриотизм свой — их тактика. Словом, прелестные молодые люди!
Они всячески меня к себе приглашали, подарили мне свои издания, и Б<орис> Н<иколаевич> взял обещание с меня, что я приду на чтение повести одного молодого, по словам Б<ориса> Н<иколаевича> очень талантливого поэта Б<ориса> Садовского[838], здесь же присутствовавшего.
Сегодня я был по делу в редакции "Вопросов философии и психологии". Застал там Лопатина, который заспорил со мной о первой части статьи, печатающейся сейчас в их журнале[839], заспорил упорно, так что я непременно должен был отвечать и очень принципиально. Критика Лопатина сильна, но я чувствую, что моя позиция сильней, и наш спор все углублялся. Вдруг кто-то стукнул в дверь. Лопатин говорит: войдите. Вошла княгиня П.Трубецкая, жена покойного князя С.Н.Трубецкого[840]. Спорить конечно перестали, все обратились к ней. Она села и стала отвечать на вопросы, говорить о своих детях. Если спор Лопатина произвел на меня некоторое впечатление, то княгиня произвела на меня огромное впечатление. Я, можно сказать, впился в нее своим вниманием, стараясь разглядеть всю ту сложную, богатую и неизвестную мне жизнь, которая с ней связана, и живую часть которой она составляет. Я за ней чувствовал С<ергея> Н<иколаевича> и внимал с благоговением. Мне ужасно много открылось такого, впрочем, неуловимого, что словом не выразишь. Меня поразил ее изящный, благородный, строгий облик. Она вся в черном, уже немолодая, но в чертах лица, в фигуре тонкая духовность и какая-то <нрзб> замкнутость. Она с любовью, проникновенно, как художник говорила о своих детях, и все время чувствовалась какая-то граница, ясно ею соблюдаемая.