Страница 2 из 11
Этот блаженный муж, рассказывая, утверждал и удостоверял, что он, Григорий, неутомимо и со всяким прилежанием исполнял свое служение, которое охотно принял от настоятеля, помышляя, что Бог с высоты взирает на него, — и никогда не уклонялся от обычного братского правила. Когда же наступал вечер, он,принесши игумену обычное покаяние и получив от него благословение, отправлялся в свою келию, запирал двери и, находясь в затворе, простиралк Богу руки, а прежде того (возносил горе)
и свой ум и, всецело отрешившись от настоящего и приблизившись к Богу, близ пребывающему, совсем душевным расположением начинал канон, совершая псалмопение Богу, —всю ночь молился в сердечном умилении и преклонял колена до тех пор, пока не прочитывал в полноте псалмы Давида, а когда вследствие этого в душе водворялась радость, он наслаждался веселием.
Потом, когда в обычное время ударяли в древо, он первый обретался стоящим пред вратами храма, при чем старался и заботился как он и всегда в точности и неопустительно поступал, — чтобы не прежде выйти из храма, как будутсовершены утренние славословия Богу. И действительно, первымвошедши в храм, он последним, по выходе всех, уходил из него. Пищей же для него служил небольшой хлебец и немного воды, так чтобы только можно было жить: таким изнурением он желал и прежде кончины разрешить союз плотского естества.
5. Но кто может достойно изобразить его служение, втечение трех или даже более лет, в должности повара и пекаря, на которую он былназначен, а также необыкновенное смирение, которое он обнаружил в это время? — Он никогда и в мыслях не имел, что служит людям, но — чину ангельскому, и считал место служения престолом и жертвенником Божиим. Кроме того, как бы воздавая должную дань ному великому боговидцу Моисею, с которым в видении и не в гаданиях беседовал Бог, он не отказался и от желания неоднократно подниматься почти на самую честную и священную вершину Синая и совершать благоговейное поклонение там, где чудесно исполнились великие оные знамения.
Священный этот муж имел и искусные в каллиграфии [2] руки и весьма был предан чтению, как днем, так и ночью, трудолюбиво, как некоторая усердная пчела, собирая цветы божественного писания, разумею— Ветхого и Нового, и предаваясь размышлению, так что я не знаю, изучил ли его так тщательно кто-либо другой: он Григорий всех тамошних обитателей превосходил и побеждал многознанием.
При таких обстоятельствах, лукавому нельзя было оставаться спокойным, но, как враг и противник человеческого рода изначала, он побуждает среди монахов страсть зависти и, как плевелов, рассевает среди них немалое смятение и беспорядок. Узнав о зависти, ученик кротости имира (Григорий) удалился из монастыря и взял с собой почтенного онаго Герасима, прибывшего с острова Еврипа [3], по происхождению же родственника тамошнего правителя Фаца.
Он, Герасим, еще раньше оставил все изобилие богатства и славы, так как, по великому Апостолу (Филип. 3, 8), признал это как уметы (сор) для имеющего в будущемоткрыться богоявленя праведникам и, взяв на рамена свои крест, сам прибыл на гору Синай. Здесь, узнав божественного Григория и изумившись преизбытку его добродетели, он сделался одним из его учеников, а потом, при содействии и помощи Божией, он был возведен на высшую ступень делания и созерцания, так что после него, Григория, сделался для прочих примером и образцом всех благ. И вот, отсюда они (Григорий и Герасим)
отправились в Иерусалим для поклонения Животворящему Гробу и, обошедши все тамошние места и поклонившись, тотчас отправились на остров Крит в некоторую местность, называемую "Хорошие Пристани", где короткое время и оставались, вследствие морского волнения и бури.
Но преподобному было не свойственно проводить время напрасно или бесцельно, но, подобно тому, как олень в самую жаркую пору лета не перестает со всею поспешностью стремиться к источникам, дающим холодную, приятную для питья воду, или, лишившись подруги и сожительницы, не может совсем успокоиться; таким же образом преподобный оный и божественный муж тщательно исследовал тамошние места, со всем рвением стараясь найти какую-нибудь местность для своего пребывания, удобную для любезного уединения и совершенно свободную от мiрского шума беспорядка.
После весьма многого искания и обследования, они с большим трудом нашли некоторую пещеру, пригодную для своей цели, и с радостью в ней поселились. Но что же потом делает оный прекрасный деятель и поистине человек Божий, всецело живущий для будущих упований? Он тотчас прилагает к усилиям усилия и к трудам труды и самым доблестным образом борется с самим собою.
Пищей для него — однажды в день — служил небольшой кусок хлеба и немного воды, сколько нужно для того, чтобы жить, как уже об этом мы выше и сказали, а сверх того, согласно определенному уставу и закону, не было совершенно ничего, хотя бы и предстояло умереть от жажды. С удивлением и вместе изумлением можно было наблюдать у них (Григория и Герасима)
напряженную, ангелоподобную ревность и прекраснейшее восхождение к Богу. Лица у них были бледные, вследствие худобы от крайнего воздержания, члены тела высохли, были истощены продолжительными трудами, лишены физической крепости и совершенно бессильны для ходьбы или совершения другого действия.
Кроме сказанного, блаженный всегда имел в заботеи следующее: он старался найти руководителя в том, чего он не успел прочитать в книгах Божественного Писания, или чему он духовно не был научен кем — либо из духоносных и божественных отцов и учителей. Размышляя сам с собой, он представлял, что как он научен деланию, так будет научен в точности проходить и созерцание, то есть безмолвие и действенную молитву.
Но когда он предавался таким размышлениям, Бог внушает свыше и божественным знаменем объявляет (о сем) некоему мужу, сиявшему различными видами добродетели и украшенному деланием и созерцанием; имя ему было Арсений и он преимущественно пред прочими возлюбил безмолвие. Побуждаемый Божественным Духом, он со всей поспешностью отправляется в келью святого (Григория)
и, постучавшись рукой в дверь, с радостью им был принят. Здесь, духовно приветствовав друг друга и высказав пожелания, они вознесли обычную молитву Богу, по окончании которой они вместе сели. Потом оный созерцатель, муж маститой старости и почтенный, как бы по какой божественной и священной книге начал вести беседу охранении ума, об истинном трезвлении и чистой молитве, о том, как посредством делания заповедей ум очищается, и отсюда человек, так боголюбезно размышлявший и упражнявшийся, озаряясь светом, становится всецело световидным.
Сказав еще и весьма многое другое об избравших жизнь по Боге и прекратив дальнейший ход речи, ведущий к этому, он на короткое время замолчал, а потом, обратившись со словом к Григорию, спросил: " а ты, чадо, каким занимаешься деланием, конечно, под руководством Бога,все устрояющего?" И вот он, начавши сначала, вкратце рассказывает обо всем относительно себя, т.е. об удалении от (мiрской)
жизни, о любви к единению и о многих трудах и заботах, совершить которые он избрал ради Христа, все остальное поставив на втором месте. Блаженный Арсений, служивший орудием Духа и прекрасно знавший путь, который ведет на высоту добродетели, слегка улыбнувшись, сказал ему: "чадо, все то, о чем ты рассказал, богоносными отцами и учителями нашими называется именно деланием, а никак не созерцанием".
Услышав это блаженный, бывший действительно, жилищем Духа, тотчас пал к ногам его, стал горячо просить, призывая и самое имя Божие, и умолять научить его, что есть молитва и безмолвие и хранение ума.
6. Конечно, оный божественный отец и человек Божий, воспользовавшись этой просьбой, как находкой, без всякого уклонения и промедления тотчас все ему рассказал и сообщил, не пропустив ничего из того, что он обильно воспринял, обогащенный благодатью. Он даже подробно рассказал, ничего не пропустив, и о том, что обыкновенно случается с вступившими на поприще и на подвиги ради нее, но подвергающимися нападению со стороны коварных и злых клеветников— демонов и со стороны людей порочных и завистливых, коими, как орудием, пользуется лукавый.