Страница 28 из 33
Даже наблюдение за мертвой стихией, за морем, дает нам нравственный урок. Гонимое ветром море часто воздымается и с виду стремится выйти из своих берегов. Но, повинуясь воле Создателя, ограничившего море песком (Иер.5:2223), оно опять возвращается в свои пределы. Монах должен подражать морю, подавляя в себе всякий нечистый помысел, а особенно искореняя в себе бессмысленную гордость. Кроме того, и всякое видимое светило научает нас чему-то полезному. Так, солнце своим светом возводит наш ум к познанию отношения между Богом Отцом и Богом Сыном. Луна, постоянно меняя свой облик, напоминает нам о непостоянстве и превратности как земного счастья, так и земной печали. Звезды, пребывая в назначенном для них Богом положении, учат нас не завидовать превосходящему нас славой и богатством и не презирать того, кто в глазах людей мал и ничтожен. Ибо звезды довольны своей участью, то есть той "мерой света, которую определил им Бог". Это прекрасное наставление монахам о пользе созерцания видимой природы преп. Нил заканчивает словами: "Господь, желая, чтобы мы были мудрыми, как змии, и простыми (кроткими), как голуби (Мф.10:16), заставляет нас быть учениками у всей природы".
По учению преп. Нила, не всякий монах способен приступить к созерцанию. Дабы успешно восходить на высокую гору созерцания, необходима чистота души, а также бесстрастие, то есть полное подавление страстей. Ибо, по словам апостола Павла, "не может быть общения праведности с беззаконием" (в синод. тексте: "Какое общение праведности с беззаконием?" Прим. пер.) (2Кор.6:14). Эту мысль особо заостряет преп. Нил в письме к монаху Арсину. Он пишет: "Когда со временем погасишь в себе все губительные и вредоносные страсти, то только тогда посвяти себя созерцанию вещей возвышенных. Если же возымеешь дерзость и покусишься прежде победы над демонами взобраться на гору, то не получишь Божией помощи и содействия" [317].
4. Бесстрастие и жизнь в Духе.
Борьба со страстями это неизбежный земной путь христианской жизни. И потому в нравственно-аскетическом учении преп. Нила особо выделено одно обязательное для каждого монаха условие, а именно: очищение души и ее освобождение от страстей. Страсть как сильнейший враг нашего спасения, тормозящий духовное преуспеяние человека, навлекает на себя самые острые стрелы слов преп. Нила.
Страсти преп. Нил противопоставляет высокую монашескую добродетель бесстрастие, то есть полное освобождение от страстей и страстных помыслов. "В бесстрастии, говорит преп. Нил, умиротворяется все возбуждающее ум, а сама душа возносится превыше всех земных вожделений" [318]. Характерной чертой бесстрастия является свобода от порочных душевных поползновений. Однако только к этому понятие бесстрастия не сводится. "Бесстрастен тот, говорит преп. Нил, кто победил после поражений во многих битвах, а страстен [тот], кто заявляет, что стяжал добродетели без борьбы". На первый взгляд кажется, что два понятия "победа над страстями" и "освобождение от страстей" тождественны и имеют одно и то содержание. Однако по своей сущности эти два понятия весьма различаются. Понятие "победа" включает в себя и господство над чем-либо. Не побеждает тот, кто по малодушному настроению сердца устраняет от себя всякую опасность или же сам от нее уклоняется. Почетное имя победителя дается тому, кто мужественным сердцем достигает владычества над своим противником. Понятие же "освобождение от чего-либо" с господством над чем-либо в основном не связано. Освободиться от опасности можно путем ее простого отведения или же устранения себя самого от этой опасности. Последнее можно заметить в нравственной работе буддийского аскета.
Буддист охотнее устраняется от мира и его страданий, не имея желания вести с ними борьбу. Буддийское бесстрастие лишено активной силы. Это состояние полного индифферентизма, в котором угашаются все чувства, то есть когда человек делается пассивно бесстрастным, тяготея к небытию, к вожделенной нирване. Не о таком пассивном бесстрастии пишет преп. Нил. Бесстрастие, по учению христианских аскетов вообще и преп. Нила в частности, не ограничивается лишь негативной составляющей, то есть освобождением от страстей, как учит Будда, но имеет и важную активную позитивную составляющую. Это напряженное духовное состояние, в котором основа и начало чистой добродетельной жизни. Христианское бесстрастие это чистота души, активно способствующая дальнейшему преуспеянию человека и возводящая его к монашескому идеалу, к святости. Отвергнув все то, что крепило в нем и возгревало эгоистический образ жизни, монах в бесстрастном состоянии уподобляется Христу, ибо он распял "ветхого человека", "умер для греха" "подобием смерти" Христовой (Рим.6:6,2,5) и воскресает вместе со Христом к новой, благодатной, жизни.
Нравственная чистота души, обычно связанная с бесстрастием, дает монаху возможность возгревать в себе любовь ко Христу, которая и составляет главное содержание бесстрастной души. Эту мысль вкратце, но весьма ясно, преп. Нил выражает в следующих словах: "Любовь это спутник бесстрастия" [319]. Любовь как величайшая христианская добродетель воспламеняет подвижника к дальнейшему преуспеянию, возводя его "в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова" (Еф.4:13), и способствует решительному завершению "перехода из жизни телесной в жизнь духовную, в которой человек живет уже не плотью, а духом". Упоминая о таком высоком духовном состоянии, преп. Нил говорит, что "это состояние свято, мирно и светоносно; в нем человек не имеет никакого воспоминания о чем бы то ни было тленном". Возгревая в себе благодатное чувство, подвижник мало-помалу переходит в состояние "нового человека", в высшей степени просвещенное и просветленное состояние человеческого духа, когда идея сыновства Божия обращается из теоретического знания в живое созерцание. Ибо "если монашеская жизнь начата в Боге, продолжена в пламенной вере и наставляема Божественным Духом, то душа на позлащенных крыльях возлетает прямо к небу". Таким образом, человек еще здесь, на земле, становится в прямом смысле слова обитателем и гражданином мира невидимого.
Но на этой высокой ступени добродетельной жизни подвижнику предстоят нарочито большие искушения, которые преп. Нил описывает в живой и красочной форме. "Когда взойдешь ты на самую высокую ступень, пишет он монаху Евгению, когда обособишься от земли, когда полностью возненавидишь земное, когда презришь все видимое, когда истинно возлюбишь небесные блага, когда ухватишься за крылья небесных орлов, легко возносящиеся к небу, тогда именно тогда увидишь ты страшные искушения и претерпишь ужасную брань" [320]. Для того чтобы избежать искушений и возможного падения, преп. Нил учит, что и на высшей ступени духовной жизни нельзя приписывать успех собственному труду, но лишь силе Божией, ибо "Сам Господь хранит от падения восшедших на высоту добродетелей, говоря: "Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать" (Лк.17:10)" [321].
Заключение
Мы познакомились с жизнью, трудами и нравственно-аскетическим учением преп. Нила. Нам остается лишь выделить главные особенности его учения и характерные черты его личности, которые мы находим в его догматических и нравственных поучениях и в его учении о монашестве. Коротко остановимся на каждой из этих особенностей.
1. Особенности догматического учения преп. Нила.
При беглом обозрении трудов преп. Нила сам собой напрашивается вывод о том, что собственно догматические вопросы интересуют преп. Нила весьма мало. Он, как мы это уже подчеркивали, уделяет особое внимание способам приближения человека к Богу, а не абстрактному рассмотрению христианских догматов. Преп. Нил не ставил перед собой задачи разъяснять догматические вопросы абстрактно-логически. Поэтому у него и нет трактатов, которые были бы посвящены раскрытию той или иной догматической истины. Между тем в своих сочинениях он иногда затрагивает известные положения догматики, однако делает это лишь в тех исключительных случаях, когда эти истины непосредственно соприкасаются с нравственно-практической областью; другими словами когда он хочет найти догматическое обоснование своего аскетического учения. И все-таки в его многочисленных письмах можно найти весьма интересные места, касающиеся догматики, на которые богословская наука до сих пор не обращала внимания. Так, например, для разъяснения и решения вопроса о догмате искупления весьма важно письмо епископу Сильвану [322], в котором преп. Нил дает изумительное толкование мессианского псалма 21 ("Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси?") в связи с Евр.5:7.