Страница 12 из 113
^PG 37, 1059-1062 = 2.359-360. ^PG 37, 1065-1066 = 2.361. ^Письмо 49; ed.Gallay, 45 = 2.447. ^Письмо 48; ed.Gallay, 44-45 = 2.448-449. ^Письмо 80; ed.Gallay, 45-47 = 2.449-450. ^Сл.18, 35; PG 35, 1033 = 1.284. ^Как явствует из Слова 43-го, в 70-е годы Григорий неоднократно бывал у Василия в Кесарии Каппадокийской: он присутствовал при обоих посещениях Кесарии императором Валентом, он находился рядом с Василием, когда тот собирался в изгнание. Подробнее об этом см. в разделе "Василий Великий" гл.V нашей работы. ^Сл. 18, 37; PG 35, 1036 = 1.285-286. ^PG 37, 1065-1066 = 2.361-362. ^Она скончалась вскоре после Григория-старшего. ^Пс. 26:10. ^Письмо 80; ed.Gallay, 71 = 2.460. ^Письмо 76; ed.Gallay, 65-66 = 2.460. ^Слово 43. ^
3. Константинопольский период
Одно из писем Григория к Василию посвящено начавшемуся конфликту между последним и Анфимом Тианским. [1] Суть конфликта заключалась в следующем. Когда в 371 г. император Валент по экономическим и финансовым соображениям разделил Каппадокию на две области, город Тиана стал столицей Второй Каппадокии. В связи с этим епископ Тианский Анфим, прежде подчинявшийся Василию, стал самостоятельным митрополитом, поскольку его кафедра получила значение столичной. Василий, не согласный с такими переменами, объявил войну Анфиму. Первым делом Василий решил создать новые епископские кафедры на территории, вошедшей в юрисдикцию Анфима, и рукоположить на них своих сторонников. Одним из городов, где Василий создал такую кафедру, стали Сасимы: епископом этого города он назначил своего друга Григория.Епископская хиротония Григория - один из самых тяжелых эпизодов в его жизни, о котором он не мог вспоминать без глубокого сожаления. [2] Рукоположив Григория для несуществующей кафедры, Василий не только окончательно лишил своего друга безмолвия и "философской" жизни: он навсегда лишил его права стать законным епископом где бы то ни было,- в том числе и в Назианзе, где Григорий уже фактически управлял епархией,- так как, соласно церковным канонам, епископ одного города не мог принимать на себя управление церковью другого города.
Читая жалобы Григория на свою судьбу, мы опять невольно задаемся вопросом: что заставило его согласиться на еще одно "насилие" и принять хиротонию, которая противоречила его устремлениям? Григорий отчасти дает ответ на это в Слове 10-м, произнесенном в присутствии Василия Великого и Григория Назианзена-старшего:Нет ничего более сильного, чем старость, и более уважаемого, чем дружба. Ими приведен к вам я, узник во Христе, скованный не железными кандалами, но нерасторжимыми узами Духа. До сих пор считал я себя крепким и непреодолимым, и.., чтобы только не иметь забот и философствовать в безмолвии, я все предоставлял желающим, беседуя с самим собой и с Духом... А что теперь? Дружба преодолела меня, и седина отца покорила меня… [3]Итак, уважение к отцу и любовь к Василию заставили Григория подчиниться и принять рукоположение. Вероятно, в момент хиротонии он не осознавал, что ждет его в ближайшем будущем: Слово 9-е, написанное по случаю рукоположения, дышит спокойствием перед лицом совершившегося факта; посетовав на "насилие", Григорий все же выражает готовность нести вверенное ему служение. Понимание всей трагичности собственной ситуации пришло к нему позже, когда он увидел, что овладеть Сасимами сможет не иначе, как вооруженным путем: Анфим поставил на дороге в Сасимы отряд воинов, который должен был воспрепятствовать въезду Григория в город.
Когда Григорий понял, что стал жертвой церковной интриги и что его лучший друг подставил его под удар, его возмущение было велико. Во всем происшествии он увидел прежде всего следствие гордости Василия, который, получив архиерейскую кафедру, забыл о законах дружбы:Тогда... пришел к нам возлюбленнейший из друзей,Василий - со скорбью говорю, однако же скажу -Мой второй отец, еще более тягостный.Одного надо было переносить, хотя он и поступал со мной тиранически, [4]Но не было нужды терпеть от другого ради дружбы,Приносившей мне вред, а не освобождение от зол.Не знаю, самого ли себя, исполненного грехов..,Обвинять за случившееся - оно все еще, как недавнее,Приводит меня в волнение,- или обвинить твою гордыню,До которой довел тебя престол, о благороднейший из людей..?Что же случилось с тобой? За что вдруг так далекоОтбросил ты нас? Да погибнет в этой жизниЗакон дружбы, которая так уважает друзей!Вчера были мы львами, а теперьЯ стал обезьяной, а ты почти что лев.Если бы даже и на всех своих друзей - скажу высокомерное слово! -Так смотрел ты, то и тогда не следовало бы так смотреть на меня,Которого когда-то ставил ты выше прочих друзей,Пока не вознесся за облака и не стало все ниже тебя.Почему волнуешься, душа моя? Удержи коня силою,И пусть речь опять идет своим ходом.
Этот человекСтал лжецом - тот, кто во всем остальном был совершенно нелживым;Много раз слышал он, как я говорил,Что "надо пока все претерпевать, даже если что-либо худшее случится,Но когда не станет на свете родителей,Тогда у меня будут все причины оставить делаИ приобрести от бездомной жизниТо преимущество, что я стану гражданином всякого места".Он слышал это и хвалил мое слово,Однако же насильно возводит меня на епископский престол,Вместе с отцом, который уже во второй раз запнул меня в этом. [5]Григорий не останавливается перед тем, чтобы обвинить своего друга во властолюбии и жадности. Главной причиной битвы за Сасимы, считает он, была не вера и не благочестие, а доходы, которых лишался Василий вместе с Второй Каппадокией, отходившей к Анфиму. Описывая Сасимы, Григорий не жалеет красок, чтобы показать, сколь ничтожным и провинциальным было это селенье. Ему-ли - аристократу, поэту и философу - прозябать в таком скучном месте?Есть какая-то станция на большой каппадокийской дороге:Там одна дорога делится на три;Это место безводное, лишенное зелени, лишенное всех удобств,Селение ужасно скучное и тесное.Там всегда пыль, грохот повозок,Слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пыток, цепи;А народ там - чужеземцы и бродяги.Такова церковь в моих Сасимах!Вот какому городу отдал меня тот, кому пятидесяти хорепископовБыло мало - о, великодушие!
-И для того, чтобы удержать это за собою, когда другойОтнимал насильно, он установил там новую кафедру...Кроме всего прочего, что перечислено выше,Овладеть этим престолом нельзя было без кровопролития:О нем спорили два противоборствующих епископа,Между которыми началась страшная война;Причиной же было разделение отечестваНа два города, которые стали главенствовать над меньшими городами.Души верующих были лишь предлогом, истинной же причиной было властолюбие;Не осмелюсь сказать - сборы и поборы,От которых весь мир жалким образом колеблется.Итак, как правильно было поступить перед Богом?Терпеть? Принять все удары бедствий?Идти, не взирая ни на что? Увязнуть в болоте?Идти туда, где не мог бы я упокоить и этой старости,Всегда насильственно выгоняемый из-под крова,Где не было бы у меня хлеба, чтобы преломить его с пришельцем,Где я, нищий, принял бы в управление нищий народ..?В чем-нибудь другом, если хочешь, требуй от меня великодушия,А это предложи тем, кто поумнее меня!Вот что принесли мне Афины, совместные занятия словесностью,Жизнь под одной крышей, хлеб с одного стола,Один ум в обоих, а не два, удивление ЭлладыИ взаимные обещания как можно дальше отринуть от себя мир,А самим жить общей жизнью для Бога,Словесность же принести в дар единому мудрому Слову!Все рассыпалось! Все брошено на землю!Ветры уносят старые надежды!Куда бежать?
Хищные звери, не примете ли вы меня?У них больше верности, как мне кажется. [6]Итак, горечь обиды не позволяет Григорию видеть в действиях Василия что-либо большее, чем борьбу за власть. Мы не будем вдаваться в подробный анализ мотивов, побудивших Василия развязать войну против Анфима: скажем лишь, что в ту эпоху всякая попытка отстоять православие была в какой-то степени борьбой за власть и влияние. "Рядовые" архиереи, вроде Анфима Тианского, как правило, занимали сторону сильнейшего, когда дело касалось догматических вопросов. Поэтому для Василия представлялось жизненно важным поставить на епископские кафедры твердых сторонников никейского исповедания, способных отстаивать православие.Григорий, очевидно, не видел этой "высокой политики" за житейской реальностью того, что он воспринял как борьбу "за брошенный кусок". Не пожелав вступать в войну с Анфимом, он вообще не прикоснулся к своей епархии, не совершил там ни одной службы, не рукоположил ни одного клирика. [7] Нетрудно догадаться, что он сделал немедленно после своей хиротонии: ушел в пустыню и предался безмолвию, на этот раз без Василия. Из уединения Григорий посылает Василию письма, исполненные горечи и желчи:Упрекаешь нас в праздности и нерадении, потому что не взяли мы твоих Сасим, не увлеклись епископством, не вооружаемся друг против друга, словно собаки, дерущиеся за брошенный им кусок.