Страница 16 из 113
В заключительной части нашей работы мы будем отдельно говорить о портретах, созданных Григорием Богословом.Ср. PG 37, 1071-1072 = 2.363. ^Ср. Ruether. Gregory, 42. ^PG 37, 1074 = 2.364. ^PG 37, 1075-1076 = 2.364. ^Письмо 77; ed.Gallay, 66 = 2.463. ^PG 37, 1251 = 2.404. ^PG 37, 1292 = 2.406. ^Письмо 95; ed.Gallay, 79 = 2.468. ^PG 37, 1306 = 2.112. ^Сократ. Церк. ист. 5,5; Созомен. Церк. ист. 7,3. ^Феодорит. Церк. ист. 5,3. ^PG 37, 1076-1079 = 2.364-365. ^См. Слово 25. О том, что Максим и Ирон - одно и то же лицо, свидетельствует бл. Иероним, который говорит о Слове 25-м следующее: "Похвальное Слово Максиму-философу, по возвращении его из ссылки, имя которого в заглавии некоторые несправделиво заменили именем Ирона на том основании, что есть другое сочинение Григория, заключающее в себе порицание этого Максима, как будто нельзя было одного и того же человека в одно время хвалить, а в другое время - порицать" (О знам. мужах 117). Подробнее об Ироне-Максиме см у Mossay. SC 284, 120-141. Ср. Hauser-Meury. Prosopographie, 119-121. ^Максим носил белый философский плащ и длинную шевелюру. ^Греческое слово "киник" (циник) созвучно слову kyōn (собака). ^Сл. 25, 2, 1-24; SC 284, 158-160 = 1.358-359. ^PG 37, 1085 = 2.367. ^Ср. PG 37, 1088 = 2.368. ^PG 37, 1087 = 2.368.
^Впрочем, для профессионального ритора не представляло трудности представить один и тот же предмет сначала в положительном, затем в отрицательном свете: это было одно из классических упражнений на занятиях риторикой. ^PG 37, 1081-1083 = 2.366-367. ^Т.е. людей сомнительной веры. ^PG 37, 1090-1093 = 2.369-370. Намек на распутный образ жизни, который Максим вел в Коринфе. ^PG 37, 1095-1097 = 2.370-371. ^PG 37, 1339-1344 = 2.267-269. ^Не приходится сомневаться в том, что Григорий сам внимательно следил за подготовкой всех своих сочинений к публикации - собирал их в книги, отдавал переписчикам, рассылал копии друзьям. ^
Богословская деятельность Григория. Его интронизация
После истории с Максимом-циником Григорий в очередной раз собрался уходить на покой. Во время богослужения в храме Анастасии он объявил о своем намерении народу, чем вызвал настоящую бурю: все требовали, чтобы он остался, так как в нем видели твердого защитника Православия. Григорий согласился только после того, как услышал крик из толпы: "Вместе с собой ты уводишь Троицу". Имя Святой Троицы всегда вызывало особые чувства в сердце Григория: он сразу же пообещал остаться, но только до созыва Вселенского Собора. [1]Вскоре он уехал в деревню, чтобы собраться с силами и мыслями. Вернувшись, он произнес Слово 26-е, в котором упомянул о "собаках", ставших пастырями, и призвал тех из раскольников, которые не совсем потеряли совесть, покаяться перед Богом и вернуться в церковь. [2] Слово 26-е - одно из самых поэтичных в литературном наследии Григория: в нем много автобиографических деталей, проливающих свет на его личность. Григорий, в частности, говорит о том, почему ему необходимо время от времени прерывать свою публичную деятельность и удаляться в уединение:Итак, каковы плоды моей пустыни? Хочу я, как хороший купец, отовсюду собирающий прибыль, вынести нечто и вам на продажу. Однажды, когда день уже склонялся к вечеру, прогуливался я наедине с собой вдоль берега моря.
Ибо я привык всегда облегчать труды такими передышками; ведь не выдерживает напряжения всегда натянутая тетива, и необходимо немного ослаблять ее на луке, чтобы затем снова натягивать... Так я ходил, и ноги переносили меня, а взор покоился на море... Что же происходило тогда..? При порывах сильного ветра море волновалось и завывало, а волны, как обычно бывает при таком шторме, одни поднимались вдали и постепенно, то возвышаясь, то понижаясь, достигали берега и разбивались, другие же, ударяясь о ближние скалы и сокрушаясь о них, превращались в пену и высоко летящие брызги. Море выбрасывало на берег камешки, водоросли, ракушки и легчайших устриц; и некоторые опять уносило с отливом волны. Но твердо и неподвижно стояли они (скалы), как будто ничто не беспокоило их, кроме того, что ударялись о них волны. Из этого сумел я извлечь нечто полезное для философии... Не море ли, сказал я, жизнь наша и все человеческое; а ветры - не постигающие ли нас искушения и все неожиданное..? Что же касается искушаемых, то одни, подумалось мне, как легчайшие и бездыханные уносятся (волнами) и ничуть не противостоят напастям... Другие же суть камни, достойные того Камня, на Котором мы утверждены и Которому служим - это все те, кто, руководствуясь философским разумом и возвышаясь над ничтожеством толпы, все переносят с твердостью и непоколебимостью…
[3]Под влиянием размышлений на лоне природы Григорий пришел к мысли о необходимости переносить скорби по-философски: вот для чего нужны ему часы уединения. Это типичный для риторики прием выведения нравственного урока из пейзажной зарисовки; впрочем, несмотря на всю свою тривиальность, образ "житейского моря", написанный Григорием, пленяет своей поэтичностью. В 26-м Слове Григорий жалуется на предательство друзей и одиночество. Он, однако, готов простить раскольников и воссоединиться с ними. Мы видим из его слов, что в нем нет ненависти к Максиму и его сторонникам - лишь глубокая скорбь пастыря, лишившегося части своих овец, и учителя, преданного учениками:Из друзей моих и ближних одни напротив меня, приблизившись, встали, а другие, наиболее человеколюбивые, вдалеке от меня встали, [4] и в ту ночь все соблазнились. [5] Едва и Петр не отрекся от меня, а может быть, и не плачет горько, чтобы уврачевать грех. [6] И явно, что только я один смел и исполнен дерзновения; я один благонадежен среди страха; один вынослив и, восхваляемый всенародно, но презираемый наедине, известен всему Востоку и Западу тем, что против меня идет война. Если ополчится на меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться на Него. [7] Настолько не считаю страшным то, что происходило, что даже, забывая о себе, оплакиваю опечаливших меня.
Некогда члены Христовы, члены для меня драгоценные, ныне же оскверненные, члены этого стада, которое вы едва не предали прежде, чем оно было собрано воедино, как рассеялись вы и других рассеяли..? Как воздвигли жертвенник против жертвенника..? Как разделением своим вы и себя подвергли смерти, и нас - страданиям..? Какое лекарство найду для исцеления? Как соберу рассеянное? Какими слезами, какими словами, какими молитвами исцелю сокрушенное? Один лишь остается способ. Троица Святая..! Ты восстанови для нас снова тех, кто настолько удалился от нас, чтобы самим разделением были научены они единомыслию; а нам за здешние труды воздай небесными и мирными благами, из которых первое и величайшее есть - озариться Тобою совершеннее и чище… [8]Два других Слова, относящихся к этому периоду, тоже автобиографичны: речь идет о Словах 33-м и 36-м. В первом из них Григорий перечисляет обвинения, выдвигавшиеся в его адрес. Говорили, в частности, что он рукоположен епископом в "пустое, скучное и малолюдное селение", а не в столицу; [9] что у него потертая одежда, невзрачное лицо, лысина, что он говорит с каппадокийским акцентом, что он малообщителен и старомоден, [10] что он - провинциал и чужеземец.
[11] В Слове 36-м, отвечая на те же обвинения, Григорий рисует собственный портрет, за который его можно было бы обвинить в нескромности, если бы в его словах не было столько искренности и готовности ответить за себя перед Богом:...Ничто не вызывает у вас такого уважения ко мне, как то, что я не дерзок, не нагл, не театрален и не напыщен, но уступчив, умерен, необщителен даже в обществе и склонен к одиночеству; короче сказать, я - философ, но все это не приобретено мною искусственно и с расчетом, а хранится просто и духовно. Ибо не для того скрываюсь, чтобы меня искали и чтобы удостоили большей чести.., но чтобы своим безмолвием показать, что избегаю председательства и не стремлюсь к таким почестям... Ведь если бы я с какими-либо человеческими и ничтожными мыслями или с желанием получить эту кафедру предстал вначале перед вами.., то мне было бы стыдно неба и земли, стыдно и этой кафедры и этого собрания.., стыдно было бы моих подвигов и трудов, и этой власяной одежды, и пустыни, и уединения, к которым я привык, и этого простого образа жизни и дешевой трапезы, мало отличающейся от трапезы птиц... "Но,- говорят,- не таким кажешься ты многим". Да какая разница мне, для которого быть [12]- важнее всего, лучше же сказать - составляет все... Не таким кажусь многим? Зато Богу кажусь таким, и не кажусь, а весь открыт перед Тем, Кто знает все прежде рождения людей [13]...