Страница 41 из 113
Что же касается обета послушания, то Григорий был совершенно неспособен подчиняться церковным властям: приняв священство, он убежал в пустыню, а потом вернулся и оправдывался в своем "непослушании"; [22] став епископом, никогда не служил в своей епархии; будучи избран на Константинопольский престол, вскоре подал в отставку. Личная свобода была для него превыше всего; об этом он неоднократно и открыто заявлял.Но именно в этом остром чувстве свободы, на наш взгляд, и заключается монашество Григория Богослова. Получая назначения на церковные должности, он считал себя вправе не исполнять возложенные на него обязанности, если они противоречили его устремлениям; занимаясь церковными делами, сохранял свободу духа; владея богатством, оставался внутренне свободен от него.
Григорий мог себе позволить говорить своим прихожанам о том, как ему приятно "жить с небольшим и скудным куском хлеба", [23] о своей "власянице" и "малоценной трапезе, ненамного отличающейся от трапезы птиц", [24] хотя слушатели знали о его состоятельности: он искренне считал себя свободным от собственных богатств и мог позволить себе роскошь питаться скудно, одеваться бедно и вести подвижнический образ жизни.Григорий понимал монашество не как принадлежность к определенному церковному институту, [25] а прежде всего как внутреннюю устремленность к Богу, постоянное пребывание в молитве, стремление к уединенной и безмолвной жизни. Монашество для Григория - это также возможность посвящать время размышлениям о Боге, о смысле человеческой жизни, возможность вести жизнь безмятежную и лишенную забот, уходить в горы или совершать прогулки вдоль берега моря. Кроме того - и, может быть, прежде всего остального - это возможность беспрепятственно заниматься учеными трудами - читать Писание, книги Отцов Церкви, античных философов, поэтов и историков, писать богословские, нравственные и автобиографические трактаты, проповеди, стихи и письма. В этом смысле Григорий, так же как бл.
Иероним на Западе, может быть назван родоначальником ученого монашества.В аскетическом лексиконе Григория, помимо понятий "безмолвия" (hsychia) и "отшельничества" (anachōrēsis), важное место занимает понятие "пустыни" (erēmos). На языке раннего монашества пустыней называлось всякое место, которое человек избирал для уединенной жизни, будь то пустыня в географическом смысле, горы или дремучий лес: для Григория пустыней было его имение в Назианзе. Григорий называет пустыню "руководительницей" всей своей жизни, "сотрудницей", "матерью божественного восхождения" и "обожительницей" (theopoion). [26] Цель ухода в пустыню - освободиться от мятежа мира сего и обрести ту внутреннюю тишину, которая необходима для богообщения. Григорий ссылается на примеры пророка Илии, Иоанна Крестителя и самого Иисуса Христа, когда говорит о необходимости опыта пустыни для христианина:...И Илия с удовольствием предавался философии (hēdeōs enephilosophei) на Кармиле, и Иоанн в пустыне, и сам Иисус совершал дела перед народом, а в молитвах упражнялся главным образом в пустынных местах. Какой закон дал Он тем самым? Думаю, тот, что для чистого собеседования с Богом необходимо пребывать в безмолвии (hēsychazein) и хотя бы немного возвести свой ум от обманчивого.
Ибо сам Он не нуждался в удалении - да и не имел места, где мог бы скрыться, будучи Богом и все наполняющим - но (уединялся), чтобы мы научились, что бывает время для дел, а бывает - для высшего упражнения. [27]Стоит обратить внимание на то, что, как в приведенном тексте, так и во многих других Григорий говорит об уединенной жизни как "философии". Для него монашество есть подражание не только образу жизни Христа и пророков, но - в какой-то степени - и образу жизни античных философов. Григорий был не единственным, кто воспринимал монашество как философию: среди ученых монахов его времени такое восприятие было общепринятым. Василий Великий, в частности, говорил, что истинный философ - это человек, который заключил тело в монастыре, а ум собирает внутрь себя. [28] Григорий Нисский называл монашеский стол "философской трапезой". [29]Вместе с тем Григорий подчеркивал, что монашеская жизнь несравненно выше образа жизни античных философов. Хотя у последних встречаются достойные подражания примеры воздержания и мудрости, только в христианстве возможны подлинные образцы святости.
В Слове 4, "Против Юлиана", Григорий противопоставляет монахов античным философам, доказывая, что монашество есть путь, ведущий к соединению с Богом, озарению Божественным светом и обожению:Видишь ли этих (людей), у которых нет ни имущества, ни крова, почти не имеющих плоти и крови, и тем самым приближающихся к Богу, у которых ноги не омыты, а ложем служит земля, как говорит твой Гомер [30]...
которые долу, но выше дольнего; среди людей, но выше человеческого; связаны, но свободны; теснимы, но не удерживаемы; которые не обладают ничем в мире, но всем превыше мира; у которых жизнь сугуба - одну они презирают, а о другой заботятся; которые через умерщвление - бессмертны, через отрешение - соединены с Богом; которые вне (страстной) любви (pothou), но пламенеют божественной и бесстрастной любовью (theiou kai apathous erōtos); которые (обладают) источником Света и еще здесь - его озарениями; у которых ангельские псалмопения, всенощное стояние и переселение к Богу ума, восхищенного (на высоту); у которых чистота и очищение (katharsis); которые не знают меры в восхождении и обожении (anabaseōs kai theōseōs); у которых скалы и небо, низложения и (возведения на) престолы, нагота и одежда нетления, пустыня и торжество на небесах, власть над (земными) наслаждениями и нескончаемое неизреченное наслаждение; слезы которых очищают грех мира, а воздеяние рук - угашает пламя, укрощает зверей, притупляет мечи, обращает в бегство полки. [31]В течение всей своей жизни Григорий общался с монахами и восхищался аскетическими подвигами многих из них.
В Слове 6-м, произнесенном по случаю воссоединения монахов назианской епархии со своим епископом, Григорий описывает "посты, молитвы, слезы, мозоли на коленях, ударение в грудь, стенания, воссылаемые из глубины, всенощное стояние, переселение ума к Богу"; он говорит также о внешнем виде монахов, которые ходили босиком, не мылись, носили простую одежду и "соответствующую прическу" (koura symmetros); упоминает твердую походку монахов, их неблуждающий взор и приятную улыбку, "или скорее, только вид улыбки, целомудренно удерживающий от смеха". [32] Все это очень близко к тому, что Василий Великий писал Григорию в одном из своих ранних писем относительно внешнего вида и поведения монаха: там тоже говорится о воздержании от смеха, нестиранной одежде, твердой походке и пр. [33]В стихотворении "К Эллению о монахах" Григорий дает краткие характеристики своим знакомым монахам: один из них (Кледоний) "живет для бедных и все свое принес Христу, прежде всего - самого себя"; другой (Эвлалий) заботится о старой и больной матери; третий (Феогний), "стоя на земле, касается небесных престолов... и на его цветущем лице всегда явно сияние радостного духа".
[34] Общая характеристика монахов выдержана в тех же панегирических тонах, что и в Слове "Против Юлиана":Все они - служители всесильного Бога,Каждый совершенен в своем благочестии.Легчайшими стопами идут они по земле...Это камни великого храма, и Христос связывает ихДруг с другом исполненной любви гармонией Духа...Они умеренны в словах, умеренны в молчании и держат в уздеИ смех, и слух, и неподвижный взгляд...Земные мертвецы, они мысленно живут в горнем,Всегда имеют перед глазами великое сияние БогаИ ликостояние благочестивых душ в будущем (веке). [35]Однако наряду с многими похвальными словами в адрес монахов его времени, мы находим в стихах Григория суровые обличения ложного монашества и едкую сатиру на тех лиц, которых он считал нарушителями монашеской дисциплины. Воспринимая монашество прежде всего как жизнь внутреннюю и сокровенную, он восставал против лицемерия и ханжества, в которые иногда вырождалось монашеское благочестие. Все внешние признаки, о которых говорилось выше - хождение босиком, ношение бедной одежды, потупленный взор и пр.