Страница 30 из 36
Все трое попали в Бухенвальд. Лагерь Бухенвальд был одним из самых страшных лагерей в национал-социалистической Германии. Он был организован при приходе к власти Гитлера. Среди заключенных было много немцев, арестованных еще в 1934 г., был среди этих заключенных и Тельман, обвиненный в поджоге Рейхстага. Лагерная жизнь была давно налажена с чисто немецкой предусмотрительностью: был карантин, госпиталь (das Revier), отделение для отдыха (die Schonung), души, уборная с проточной водой, большая немецкая библиотека, дортуары с нарами в два или три этажа, между нарами был установлен целый рад громкоговорителей, соединенных с приемником в центральной башне, так что заключенные в свободный час между вечерней перекличкой и сном могли каждый вечер слушать симфонические концерты. Внутренняя жизнь заключенных была всецело возложена на самоуправление. В Бухенвальде она находилась в руках политических заключенных, носивших красные значки, в отличие от уголовных с зелеными значками, и была вполне приемлема, т. к. политические заключенные старались, по возможности, в управлении быть справедливыми. Лишь стража находилась в руках немецкой полиции.
О. Андрей, Юрий Павлович и Юра, приехав в Бухенвальд, как и все вновь прибывшие, попали в карантин. Находящиеся в бараках карантина не имели права сообщаться с другими заключенными и ходили на работу в местные каменоломни, откуда они должны были носить на себе камни в лагерь для построек. Юрий Павлович, как специалист (геодезист), попал в более благоприятные условия, на постройку новых бараков. Правда, ему приходилось носить мешки
186
с цементом, но брал его на работу свободный мастер-немец, который относился к своим рабочим, главным образом, как к рабочей силе, а не как к заключенным. Самым тяжелым в лагерной жизни были переклички, которые продолжались невероятно долго, на дворе, в любую погоду два раза в день, и заключенные ждали отправки на какую-нибудь работу вне лагеря, куда их возили на камьонах, до такой степени тесно прижатых друг к другу, что буквально нельзя было пошевелиться. Для отправки на такие работы заключенных собирали на дворе лагеря для переклички и ожидания камьонов. Иногда случалось, что они простаивали целый день на ветру, холоде, дожде или снегу, в конце концов их так никуда и не отправляли.
Не лучше было с медицинскими осмотрами и баней. Привезут, например, аппарат радиоскопии для проверки легких. Все должны раздеться и выстраиваться на дворе в ожидании осмотра, какая бы ни была погода. Новопривезенные первым делом отправлялись сперва в баню, потом в бассейн для дезинфекции с невероятно едким раствором, потом каждого брили с ног до головы и выдавали одежду. Одежда была сборная штатская, м. б., с покойников, но более или менее теплая и прочная. Души были хорошо оборудованы, но раздеваться и одеваться опять-таки приходилось на холоде.
О. Димитрия привезли в Бухенвальд лишь в январе, незадолго до отправки о. Андрея, Димы и Юрия Павловича в лагерь «Дора». Так что виделись они в Бухенвальде совсем недолго.
По сравнению с Бухенвальдом лагерь «Дора» был настоящим адом. Первоначально он состоял из громадного подземелья, где собирались части для бомб U 2. Под землей же и спали, и жили в помещениях, где нары поднимались друг над другом в 10 этажей. Многие из первых заключенных этого лагеря по несколько месяцев не видели света Божия.
Когда о. Андрей, Юра и Юрий Павлович попали в лагерь «Дора», вновь прибывших уже помещали не в подземелье,
187
но во вновь строящихся бараках, которые подразделялись на карантинные, Revier, Schonung и т. д. Все это было в самом плачевном состоянии. Дорога еще не была проложена, вокруг уже выстроенных и еще строящихся бараков была непролазная грязь, жилые бараки, Revier и Schonung были переполнены. В лагере «Дора» у вновь прибывших отнимали их одежду и выдавали уже настоящую арестантскую одежду из плохого холодного материала и парусиновые сапоги на деревянных подметках. Снаружи была грязь, внутри требовалось соблюдать абсолютную чистоту, за которой должны были следить сами заключенные. У дверей бараков при возвращении с работы всегда стояла ругань, нередко сопровождаемая побоями. К парусиновой обуви прилипала в обильном количестве грязь. Очищать ее было нечем, и тем не менее ее необходимо было очищать. Приходилось очищать руками. Пока внутренней жизнью лагеря заведовали политические заключенные, все это было еще приемлемо. Но когда власть перешла в руки уголовных, которые покровительствовали только своим, то жизнь в лагере стала настоящим адом. Не лучше было и с баней. Определенного места для складывания одежды не было, и после бани на холоде иногда очень долго приходилось искать свою одежду в общей куче. К тому же настали холодные времена года.
Заключенные, у которых была какая-нибудь специальность, находились в сравнительно привилегированных условиях; зато люди без технической специальности должны были делать самую тяжелую работу: носить на себе для постройки бараков тяжелые плиты (на каждую плиту полагалось по 4 человека). Юрий Павлович получил работу по нивелировке местности и по прокладке улиц и дорог в лагере. Только благодаря этому он получил возможность свободно передвигаться по лагерю и входить в любой барак. Таким образом, когда в лагерь «Дора» привезли новую партию заключенных, в числе которых был о. Димитрий, Юрий Павлович
188
смог его навещать в карантинном бараке в свободный час перед сном и дать ему нужные наставления, что в лагерной жизни очень полезно, пока вновь прибывший не успел еще осмотреться и приспособиться к новым условиям жизни.
О. Димитрий не имел никакой технической специальности, и его поставили на самую тяжелую работу — носить плиты для бараков. По вечерам, в свободный час, Ю.П. его навещал. Вокруг него уже образовалась группа людей под его духовной опекой, как это началось с детства и прошло через всю его жизнь. Среди этих людей было немало советской молодежи, почувствовавшей в нем огонь живой веры и любви и пришедшей к нему искать ласки и утешения. Но от тяжелой работы о. Димитрий стал быстро сдавать. Как-то раз в его присутствии Юра говорит Юрию Павловичу: «Я боюсь, что Дима не выдержит этой жизни», — на что о. Димитрий ответил с улыбкой: «Выдержу, но недолго». Тут опять проявился его обычный милый юмор, но уже с оттенком грусти. Он уже, должно быть, почувствовал, что жизнь его приближается к концу.
Юрий Павлович попытался прийти ему на помощь. В лагере был русский барон, попавший туда не за политические взгляды и имевший влияние на распределение работы. Юрий Павлович попросил его поставить о. Димитрия на какую-нибудь более легкую работу. Барон согласился и вызвал надсмотрщика, в ведении которого находился о. Димитрий. Он сказал надсмотрщику, указав на Диму, у которого был ужасно утомленный вид, вид дряхлого старика: «Слушайте, вы бы дали этому старику более легкую работу; работа, которую вы ему даете, ему не по силам. Надсмотрщик было согласился, но спросил о. Димитрия: «Сколько вам лет?» Но о. Димитрий, знавший, что Юрий Павлович за него хлопочет, не захотел, или, вернее, не смог по чистоте своего сердца соврать и в этом критическом в его жизни случае и сказал надсмотрщику свой действительный возраст. Тогда
189
надсмотрщик ответил барону: «Какой же он старик? Ему всего 39. Он вполне может делать положенную ему работу».
За короткое свое пребывание в лагере «Дора» о. Димитрий, видя, как особенно плохо обращаются с советскими военнопленными, и в этом случае поступил, как поступал всю свою жизнь. Помочь этим обиженным более других заключенным он ничем не мог, но и пройти мимо этой несправедливости он тоже не мог. И он взял и срезал со своего арестантского костюма нашивку, указывающую, что он прислан из Франции, и вместо нее нашил нашивку, которую носили советские военнопленные.
Когда он был еще в лагере Компьень, Тамара Федоровна просила за него пастора Петерса. Он обещался хлопотать об его освобождении, но при условии, что о. Димитрий заявит о том, что был назначен священником при доме матери Марии и что деятельность его ограничивалась его священническими обязанностями. Говоря это, пастор Петерс хотел, чтоб о. Димитрий совершенно отмежевался от деятельности матери Марии. В тайной переписке, которую Тамара Федоровна имела в это время с о. Димитрием, она ему это сообщила. Ответ о. Димитрия был категорический: тогда и не нужно хлопотать.