Страница 2 из 4
Слушающий слово Божие приходить в сокрушение, и потом, поелику благодать, по Божию смотрению, к пользе человека удаляется от него, начинает он упражняться и поучаться в брани [17]. Скорби и несчастия должны быть принимаемы с радостию, ибо они свидетельствуют, что Бог с нами. Встречая несчастия в мире, ты начинаешь размышлять: несчастлив я в мире, — пойду, отрекусь от мира, буду служить Богу.
Дошедши до этой мысли, слышишь заповедь, которая говорит: продаждь имение твое (Мф. 19, 27), возненавидь плотское общение и служи Богу. Тогда начинаешь благодарить за свое несчастие в мире, за то, что по сему поводу оказываешься послушным Христовой заповеди. Как скоро удалишься от мира и начнешь искать Бога, — должен будешь бороться с своею природою, с прежними нравами и с тем навыком, который тебе прирожден.
А во время борьбы с сим навыком найдешь противящиеся тебе помыслы и борющиеся с умом твоим; и помыслы сии повлекут тебя и станут кружить тебя в видимом, чего хотел ты избежать. Тогда-то начнешь борение и брань, восставляя помыслы против помыслов, ум против ума, душу против души, дух против духа [18]. Когда душа начнет удаляться от греховной жизни, забывать свои обычаи мирские, — диавол преследует ее скорбями, искушениями и невидимыми бранями.
Здесь-то искушается, здесь-то испытывается, здесь-то делается явною любовь души к Изведшему ее из греховного египта. Усматривает душа, что сила вражия готова на нее напасть и умертвить ее; видит также и перед собою море горести, скорби и отчаяния: но не в силах она ни идти назад, видя готовых врагов, ни простираться вперед; потому что боязнь смерти и окружающие страшные и различные скорби заставляют видеть перед собою смерть.
Когда видит Бог, что душа падает от боязни смертной и что враг готов поглотить ее; тогда подает ей малую помощь, медленно действуя на душу и испытывая ее, тверда ли она в вере, имеет ли любовь к Нему. Ибо Богом определено, чтобы таков был путь, вводящий в жизнь, — со скорбию, с теснотою, со многими испытаниями, с самыми горькими искушениями. И если здесь еще душа совершит сей путь в безмерной скорби, имея пред глазами смерть, то тогда уже рукою крепкою и мышцею высокою, озарением Святого Духа, расторгает она силу тмы, минует страшные места, преходит море тмы и всепоядающего огня [19].
Иным, хотя удалились они из мира, отреклись, по Евангелию, от века сего и с великим терпением преуспевают в молитве, в посте, в рачительности и в других добродетелях, Бог не скоро дает благодать и упокоение и духовное радование, но медлит и удерживает дар — для испытания свободной воли, чтобы видеть, точно ли верным и истинным почитают Бога, обетовавшего давать просящим и отверзать дверь жизни ударяющим в нее [20]. Всякая добродетель есть уже дар Божий.
Невозможно, не по силам человеку искоренить грех собственною своею силою. Бороться с ним, противиться, наносить и принимать язвы — в твоих это силах; а искоренить — Божие дело [21]. Душа доблестная присозидается к Церкви не потому, что сделала, но потому, что возжелала. Ибо спасает человека не собственное его дело, но Даровавший силу [22]. Собственно твое, что сам ты делаешь, хотя и хорошо и Богу благоприятно, однако же нечисто. Например, любишь Бога, но несовершенно.
Молитва твоя естественно бывает соединена с парением ума и с разными помыслами. А Бог дарует тебе молитву чистую, совершаемую духом и истиною. Сам Дух Святый вспомоществует немощи человеческой, и Господь влагает в землю сердца небесное семя и возделывает ее. Хотя нравственная порча пребывает в самом естестве, однако же, преобладает там только, где находить себе пажить.
Нежные стебли пшеницы могут быть заглушены плевелами: но когда, с наступлением лета, растения сделаются сухи, тогда плевелы нимало не вредят пшенице. Так — и в благодати: когда дар Божий и благодать приумножаются в человеке, и богатеет он в Господа; тогда порок, хотя отчасти и остается в человеке, не может вредить ему [23]. Христиане, если и нападает на них враг, имеют прибежище в Божестве; они облеклись в силу и упокоение свыше, и нимало не тревожит их брань.
Нелегкое дело — приобрести чистое сердце; много нужно человеку борений и труда, чтобы чистыми иметь совесть и сердце и всецело искоренить в себе зло. Бывает и то, что в ином есть благодать, а сердце еще нечисто. Потому и падали падавшие; они не верили, что с благодатью пребывает в них дым и грех [24]. Некоторые, оградив себя, при сильном в них действии благодати Божией, находили свои члены столько освященными, что заключили о себе, будто бы в христианстве нет места уже похоти, но приобретается ум целомудренный и чистый, и что внутренний человек парит уже в Божественном и небесном.
Но когда несомненно думает такой человек, что он достиг в совершенную меру, и почитает себя вступившим в безопасную пристань, — восстают на него волны, и опять видит он себя среди моря, увлеченным туда, где только вода и небо, и готовая смерть... Но снова сподобившись таковые некоей благодати и как бы, так сказать, из целой морской глубины прияв малую некую каплю, в сем самом находят ежечасно и ежедневно совершающееся чудо...
Ум приходит в затруднение, почему бывает сие так, — и опять иначе. Потому что ненавистник добра — сатана преуспевающим в добродетели внушает лукавое и старается развратить их [25].
Так Св. Макарий представляет духовную борьбу, изображая в своих словах различные состояния духа, конечно, испытанные им самим. Подвигами, которые кажутся превышающими силы человека, он утверждал себя в добродетели. И не столь строгие монахи, в пустыне скитской, не имели там пресыщения и не искали лакомой пищи [26]. Но, Макарий удовлетворял своим естественным потребностям не более, чем сколько нужно для поддержания жизни.
Однажды ученик его Евагрий, томимый жаждою, просил позволения напиться воды. „Будь доволен и тем“, сказал Макарий, „что находишься под тению; многие лишены и этой отрады. Уже двадцать лет, как я ем, пью и сплю не более, как сколько нужно для поддержания жизни“ [27]. Св. Макарий вкушал пищу только раз в неделю [28]. Но сухость его тела была столько же следствием.
страха Божия, сколько его пощения и воздержания. „От чего это“, — спросили некоторые из Отцов Макария, — „ешь ли ты, или постишься, тело твое всегда сухо“? Макарий отвечал, „палка, которою ворочают горящие дрова, беспрестанно снедается огнем; тоже бывает и с человеком, если он очищает ум свой страхом Божиим: самый страх Божий снедает его тело“ [29].
Случалось ему бывать за трапезой вместе с пустынниками, и, когда здесь предлагали ему вино, он не отказывался, но после за одну чашу вина целый день не пил воды. Ученик его, заметив это, умолял братию не угощать его более вином, потому что, желая дать ему утешение, они подавали случай к новым изнурениям [30].
Обуздание чрева и языка, пребывание в своей келлии и плачь о грехах почитал Макарий первыми обязанностями инока. Один брат спросил Макария: „как ему спастись?“ старец отвечал: „бегай людей, сиди в келлии и плачь о своих грехах, а паче обуздывай язык и чрево“ [31]. Распуская однажды в скиту собрание, Макарий сказал братии: бегите, братия! Один из братии сказал: куда нам бежать из пустыни?
Макарий, положив перст на уста, сказал: сего бегите. Потом вошел в келлию свою и заключил за собою дверь [32].
Произвольную нищету и нестяжательность Макарий почитал для инока выше всего. Однажды Авва Феодор Фермейский, имевший три книги, пришел к нему и говорит: вот у меня три книги, и сам я получаю от них пользу и братия, употребив их, получают назидание; что мне полезнее сделать: оставить ли их у себя для собственной пользы и для пользы братии, или продать их и полученное раздать нищим?
Старец отвечал: первое хорошо, но нестяжательность всего лучше [33]. Два раза Макарий заставал в своей келлии воров, и не только не задерживал их, но и сам, как бы посторонний, помогал им выносить вещи из своей келлии [34].
С преспеянием в духовном совершенстве, Макарий все глубже старался утвердить в себе чувство смирения. Он никак не хотел, чтобы его отличали от других. Когда приходил какой-либо брат к нему, как святому и великому старцу, он ничего не говорил с ним; но если кто обращался к нему с укоризнами, хотя и несправедливыми, такого принимал с удовольствием [35].
Сам искуситель напрасно старался возбудить в Макарие дух гордости, и наконец принужден был признать в нем высоту смирения. Макарий! — сказал он служителю Божию: все, что ты делаешь, и я делаю, ты постишься, а я совсем не ем; ты бодрствуешь, а я совсем не сплю. Одним ты побеждаешь меня — смирением [36].