Пастырю никогда нельзя утрачивать духа любви

Пастыря-молитвенника нельзя представить себе без одушевления любовью к Богу и людям. "О иерей! – говорит отец Иоанн Кронштадтский.– Да будет существом души твоей непрестанная неотпадающая любовь". Любить всех пастырю необходимо ежеминутно и ежемгновенно, молится ли он в храме и дома, совершает ли Таинства, вступает ли в общение с прихожанами, трудящимися, учащимися, со взрослыми или детьми. Настроение любви должно быть у него неотступным, особенно при совершении Божественной Литургии, которая вся есть Таинство бесконечной любви Божией к роду человеческому. "Истинного пастыря,– внушает преподобный Иоанн Лествичник,– укажет любовь, ибо из любви предал Себя на распятие Великий Пастырь" [1].Быть любвеобильным пастырем – значит жить всецело для своей паствы, ставить ее всегда на первое место, а свою пастырскую личность забывать и считать себя лишь слугою и попечителем паствы. Кто из вас больше,– учил Господь святых Апостолов,– будь как меньший, и начальствующий – как служащий (Лк. 22, 26; ср.: Мф. 20, 26–27). Добрый пастырь, по притче Господней, о том только и печется, как бы напитать своих овец (см.: Ин. 10, 10–11). Таким Добрым Пастырем был, прежде всего, Сам Спаситель, сказавший о Себе: Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мф. 20, 28; ср.: Мк. 10, 45). Все пастырское Христово служение, в сущности, было пасением овец, завершенным положением души за други (ср.: Ин. 15, 13) на Кресте.Истинные преемники Господа Спасителя подобно Ему всю свою жизнь отдавали пастве. Для образца стоит вспомнить любовь к духовным чадам апостола Павла. Чувством любви он руководится во всех отношениях к пастве, обличает ли ее в проступках, убеждает ли к добру, одобряет ли в подвигах веры. Перечитывая его послания, можно видеть, как сильно он любил руководи-мых своих верующих. Дабы выразить силу своей привязанности к ним, он не только говорит о любви в превосходной степени: Излишне вас любя (ср.: 2 Кор. 12, 15), но сравнивает ее с родительскою любовию, выше которой естественный человек ничего не знает. Вы знаете,– пишет он к фессалоникийцам,– как каждого из вас, как отец детей своих, мы просили и убеждали и умоляли (1 Фес. 2, 11–12). Подобно тому, как кормилица нежно обходится с детьми своими, так и мы из усердия к вам, восхотели передать вам не только благовестие Божие, но и души наши, потому что вы сделались для нас возлюбленными (ср.: 1 Фес. 2, 7–8).И всякий истинный пастырь всецело живет любовию к пастве. После своего изгнания из Константинополя и по возвращении из него обратно в столицу, святой Златоуст в таких трогательных словах изображает свои чувства к пасомым: "Где я, там и вы; где вы, там и я: мы – одно тело; тело от головы и голова от тела не отделяются" [2]. "Хотя бы разделяло нас друг от друга пространство, мы соединены любовью. Самая смерть не разлучит меня с вами…Вы мне – отцы, вы мне – мать, вы мне – жизнь, вы мне – друзья… Вы – мои граждане, вы – мои братья, вы – мои дети, вы – мои члены, вы – мое тело, вы – для меня свет… если вы преуспеваете, я буду радоваться. Вы – мой венец и мое богатство; вы – мое сокровище. Тысячу раз готов я принести себя в жертву за вас… я все делаю для вашего преуспеяния… Вот в чем причина моих бедствий, и этого достаточно мне для получения венца" [3]. "Я не могу быть отцом и не плакать; я – нежно любящий отец… Если бы можно было видеть жар внутри души моей, то ты увидел бы, что я сгораю от него более всякой жены или девы, подвергшейся преждевременному сиротству. Не столько жена плачет о своем муже или мать о сыне, сколько я о всех вас вообще" [4]. "Я желал бы, если возможно, самым взором выказать ту любовь, какую питаю к вам… Для меня нет ничего дороже вас,– не дороже даже и этот свет. Тысячи раз я желал бы сам лишиться зрения, если бы только чрез это можно было обратить ваши души,– так спасение ваше для меня приятнее самого света. Да и что мне пользы от лучей солнечных, когда скорбь из-за вас наводит глубокий мрак на мои очи?.. а для скорбной души он кажется даже тягостным. А что я не лгу,– в этом не дай Бог когда-нибудь убедиться на опыте!.. я со всеми буду спорить относительно того, что люблю вас, что я сроднился с вами, что вы для меня все" [5]. "Я люблю вас так, что готов пролить кровь свою для вашего спасения" [6]. Описанное настроение Златоуст считает прямой обязанностью всякого пастыря, а не чем-либо сверхдолжным, когда говорит о себе: "Я – отец… И это – не заслуга моя… а мой долг" [7]. "Таков апостольский закон и заповедь Господа, говорящего: Пастырь добрый душу свою полагает за овцы свои (ср.: Ин. 10, 11)" [8].Итак, у истинного пастыря личное "я", так сказать, уничтожается и заменяется понятием "мы". Пастырское, отзывчивое ко всем, настроение делается для паствы живым наглядным образцом, увлекающим ее любви. В то время как всякий простой мирянин, каясь и очищая себя от грехов, заботится более о самом себе и лишь часть своих забот вносит в любовь к ближним как средство преодоления себялюбия, у пастыря этот путь должен быть уже пройденным. Иначе он не в состоянии представить пастве руководящий образец к подражанию. Спаситель о Себе говорил Апостолам: Любите друг друга, как Я возлюбил вас (Ин. 15, 12), Я дал вам пример, чтобы вы делали то же самое, что Я сделал вам (ср.: Ин. 13, 15). Очевидно, у обычных пастырей любовь должна быть плодом всеобъемлющей заботы их о спасении паствы и вытекать из их душепопечения."Предстоятель…– замечает святитель Василий Великий,– должен не своими только добрыми делами ограничивать свою попечительность, но собственным и исключительным делом возложенного на него попечения почитать исправление вверенных ему " [9]. Характернейшей основой пастырского настроения надлежит считать именно преимущественную заботу о других и духовное им служение. Источник же, откуда происходит самая потребность и сила служить, есть, собственно, любовь. Она – душа внешних проявлений пастырского служения, способ их выражения и самая жизнь в других.Только при любви пастырь способен жить в других и для других и объединяться со всеми, вплоть до своеобразного исчезновения в них. Все иные формы объединения и сближения людей – не глубоки и не всеобъемлющи. Так, поверхностно интеллектуальное объединение на почве идейной общности. Оно разрушается столкновением эгоистических интересов. Эгоистична также связь на основе своекорыстных и страстных целей. Наоборот, при любви пастыря, усвояющей себе интересы посторонних людей, их мысли, чувства и желания, открывается безбрежный простор пастырскому состраданию и сорадованию, сочувствию и единочувствию.На высотах духовного совершенства самое существо любящего пастыря как бы проникает в любимых пасомых, и из многих взаимно любящих душ получается одна душа, или, говоря языком физики, образуется диффузия душ. Глубочайшую внутреннюю связь и объединение любви следует назвать необходимым духовным элементом настроения и влияния истинного пастыря. Он любовию живет в пастве так же, как матерь живет в детях и чувствует их боли и радости острее собственных аналогичных состояний. Для изображения внутреннего общения пастыря и паствы апостол Павел применяет выразительные понятия утроба и сердце. Уста наши отверсты к вам, Коринфяне,– восклицает он в послании Коринфской Церкви,– сердце наше расширено. Вам не тесно в нас; но в сердцах ваших тесно (2 Кор. 6, 11–12). "Как теплота расширяет (предметы),– говорит в объяснение приведенных апостольских слов Златоуст,– так и любви свойственно расширять (сердце)… она есть такая добродетель, которая и горяча, и разгорячает" [10]. Поэтому пастырская любовь Самого Господа Спасителя определяется в Евангелии термином милосердовать (греч. σπλαγχνίζομαι от τό σρλάγχνον – утроба, чрево, сердце), то есть сжалиться над кем-либо или сочувствовать кому-нибудь самою глубиною сердца.На основании сказанного понятно, почему верующие требуют от всякого пастыря любви как непременного качества. Эгоистичность взаимоотношений простого верующего народа как-то не бросается в глаза с такой яркостью, как отсутствие любви в пастыре. По идее, пастырь должен жить в других, проникать в их души любовию, не только в Таинствах Церкви, но и в пастырском влиянии на них, где незримо также присутствует Господь. Пастырская благодать любви подобна некоторой посредствующей атмосфере. Она проникает от пастыря в сердца духовно любимых им и объединяет их с собою и взаимно друг с другом в Боге, как радиусы взаимно совпадают в центре круга. "Бог,– говорит святитель Василий Великий,– будучи Един, когда бывает в каждом, всех соединяет; и число исчезает с пришествием Единицы" [11]. Пребывающий в любви,– свидетельствует также апостол Иоанн Богослов,– пребывает в Боге (1 Ин. 4, 16). Вот почему люди верующие и любящие Бога после первой взаимной встречи вдруг чувствуют полное единство – независимо от разности положений, возраста и нации . Равным образом и пастырь после недавнего знакомства с пасомыми в состоянии их глубоко понимать и, по силе Божией, влиять на них. Присущее ему зиждительное начало, любовь,– Божественного происхождения. И когда она в пастырском слове воздействует на чью-либо душу, тогда здесь одновременно и явно содействует пастырю Сам Господь. Любовь заставляет пастыря относиться к руководимым с внутренней проницательностью, а не с внешне дипломатической внимательностью. Он, любя всех во Христе, прежде всего обязан заботиться о других, а не о себе или, лучше сказать, внимать себе, живущему в каждом другом, и чутко прислушиваться к горю и радости лиц, открывающих пред ним свои сердца. Пасомым часто бывает достаточно рассказать своему духовному отцу личное затруднение, как они начинают уже чувствовать существенное облегчение и успокоение души. В момент выслушивания исповеди сердца иной пастырь не всегда найдется подыскать соответствующий совет и, по простоте, может выразить свое сочувствие одним вздохом или взглядом. Но любовь его тогда делается дороже всяких мудрых слов благодаря пониманию стороннего человеческого состояния. Путем проникновения в душу каждого любимого во Христе любящий пастырь, видя его настроение, объединяется с ним сердцем и остро переживает его созерцаемое состояние, переходя любовью от наблюдения к своего рода усиленному самонаблюдению.Если какой-либо пастырь не сохранит настроенности открытой любви ко всем и подпадет влиянию ненависти, гнева и себялюбия в резких выражениях, то он мертвеет внутренно и становится сух к другим… Скорбную исповедь верующих он тяготится выслушивать и замыкается в себе, только видимо напрягается хранить любезность. В сердце же он делается равнодушным к людям эгоистом. Его интересы целиком обращаются тогда к себе, и жизнь других проходит мимо его сердца, задевая слегка лишь поверхность его сознания.Вот почему пастырю никогда нельзя утрачивать духа любви. Чтобы он ни говорил кому, внушение его будет с любовью, хотя бы слова его выражали обличение и горькую правду. Его речь выслушивается тогда охотно, и он привязывает к себе пасомых еще крепче, чем приятной ласковостью. Наоборот, пастырское правдивое слово, но без любви и с раздражительностью сказанное,– малоплодно, чуждо слушателям, не проникает в их сердце и, больше того, нередко вредит делу. Хорошо выразился о вспыльчивых и раздражительных пастырях преподобный Иоанн Лествичник, говоря: "Несообразно видеть лисицу между курами; но еще несообразнее видеть пастыря гневливого. Ибо лисица губит кур, а сей смущает и погубляет разумные души" [12].Пастырь должен глубоко запомнить ту истину, что одно и то же слово, но произнесенное им в различном настроении, оказывает противоположное действие на слушающих. "Если хочешь или думаешь, что хочешь вынуть сучец ближнего,– учит Лествичник,– то вместо врачебного орудия не употребляй бревна. Бревно – это жестокие слова и грубое обращение" [13]. Доброе слово и злого человека может сделать добрым, а злое и доброго раздражить. Поэтому пастырю в состоянии зависти, гнева и злобы лучше молчать. Его наставления тогда, хотя бы они и казались ему необходимыми, могут принести вред. Особенно это необходимо учитывать при общении с нервными, душевно изломанными людьми, которые нуждаются только в ласковой кротости. К чрезмерно чутким людям, боящимся более всего за чувство собственного достоинства и самолюбиво подозрительным ко всем, полезно прикасаться только теплыми лучами любви. Лишь в этом случае они раскроются к пастырю вполне, не будут его опасаться и проявят к нему всецелое доверие. Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 256. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 3. С. 446. ^ Там же. С. 451, 452, 451–452. ^ Там же. Т. 12. С. 195. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 41. ^ Там же. Т. 3. С. 461. ^ Там же. С. 440, 451. ^ Там же. С. 440–441. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 3. С. 389. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 10. С. 591. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 6. С. 33. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 260–261. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 91. ^

Воспитание пастырской любви

При количественном умножении речей о пастырской любви редко можно встретить настоящее понимание этого вопроса.В "Отечнике" можно читать на эту тему такой рассказ: "Однажды авва Иосиф, слушая разговоры иноков об истинной любви, сказал: "Мы еще не знаем, что такое любовь. Но образец ее дал, например, авва Агафон, говоривший: "Если б возможно было мне взять тело у кого-либо из прокаженных и передать ему мое, то сделать это было бы для меня наслаждением"" [1]. Истинная любовь пастыря, живущего для других больше, чем для себя, также характеризуется силой самоотвержения и деятельной сердечностью. Если же он скуден любовию и ему свойственнее заботиться более о личном благополучии, то он отделяется от пасомых, мало знает их, и они обособленно живут от него, будучи духовно предоставлены самим себе.Причины данного явления кроются в трудности добродетели по ее существу. Любовь представляет плод духовной жизни и лишь на конце подвига дается в полноте своих проявлений. Так учат преподобные Исаак Сирин, Макарий Египетский и Иоанн Лествичник. Преподобный Иоанн Лествичник поставляет любовь на последней – тридцатой ступени духовной лествицы, коротко замечая: "Любовь, бесстрастие и сыноположение различаются между собою одними только названиями" [2]. Если эта "царица добродетелей" трудна вообще для всех, то для пастыря оказывается еще труднее. Миряне не отдают другим столько времени и сил, как пастырь, который, собственно, не вправе распоряжаться собою ни одного момента. От него все требуют напряженного внимания и любви и не удовлетворяются его холодно-деликатным отношением.Источник пастырской любви к людям заключается в любви к Богу, ради чего всякий истинный пастырь подвизается в очищении себя от страстей. Из чистого сердца и истекают токи любви. "Чрез исполнение первой заповеди ,– говорит святитель Василий Великий,– можно преуспеть и во второй" [3]. Опытно известно, что даже думы о Боге, чистые и сердечные, заставляют многих пастырей отказываться от эгоистических навыков и влекут к служению ближним. И чем более кто из них приближается к Богу, тем становится милостивее и сострадательнее. Без единения с Богом не может быть и прочной любви к людям. "Кто не любит Бога…– учит преподобный Макарий Египетский,– тот приложит ли правильно и без лести попечение о любви к братиям… Потому-то лукавый всеми мерами усиливается истребить в душах страх Господень и любовь ко Господу ослабить" [4]. "Любовь духовная,– по словам Златоуста,– выше всякой другой любви… ничто земное не рождает ее… ни привычка, ни благодеяние… ни время; она нисходит свыше, с Небес" [5].Строго говоря, любовь при двух направлениях своих едина существенно. Направляемая к людям, она в очищении своем зависит от любви ко Господу. Божие же в людях есть богоподобие. Потому пастырь весь должен быть объят любовию к Богу и ближним, искупленным и совокупленным Христовою Кровию. Общее состояние его духовной жизни и степень его облагодатствованности определяют меру усовершения в нем любви. "Истинную любовь,– внушает святитель Василий Великий,– образует дар Духа… Господня благодать (дар) в совершенное единство " [6].По дару хиротонии дух пастырской любви (ср.: 2 Тим. 1, 7), или способность жить в других, раскрывает себя сначала потенциально. Благодатию Божией пастырь обостряется (?) сознанием долга заботиться больше о других, чем о себе. За нарушение данного требования совесть обычно карает нарушителя обличениями и угрызениями. С другой стороны, хиротония облекает пастыря чувством самой любви к пастве, желанием трудиться во спасение ее и самой способностью любить в зачаточной форме. Возгревание описанного дара хиротонии достигается, главным образом, самопринуждением к любви. Деятельно принуждая себя любить пасомых, пастырь невольно развивает и самые отеческие к ним чувства. Ради них ему необходимо бывает подчас нарушать свой покой при обращениях их к нему за советом. Он должен заставлять себя, вопреки себялюбивым чувствам недовольства, прикрывать недостаток сердечной простой любви к обращающемуся хотя внешней любезностью и лаской. Господь, видя такой труд борьбы с собой, не замедлит растворить видимую обходительность пастыря благодатной, искренней теплотой любви Его Самого. Принуждение к внешней духовной милостивости постепенно усиливает подлинную отзывчивость его сердца и внутренно склоняет его к доброте. "Милостыня,– по Златоусту,– есть мать любви" [7]. "Всякого приходящего к тебе человека, особенно с духовною целью,– учит отец Иоанн Кронштадтский,– принимай с ласковым и веселым видом" [8].При борьбе с эгоизмом показная любовь пастыря не составляет еще лицемерного расхождения в нем слова и дела, так как она допускается исключительно во имя чистой любви к Богу и ближним. Подобное принуждение, наоборот, достойно всякого одобрения. Посредством его незаметно преодолевается в пастыре внутреннее раздвоение и переходит в искреннее настроение. Конечно, напрягающийся свято любить паству руководитель должен блюсти меру, не перегружать сердца тяготой или чувством скрытого недовольства и раздражения. Иначе в нем может образоваться своего рода душевный надрыв, доходящий до уныния. Умеренное же принуждение себя к внешней ласковости обычно сопровождается в подвизающемся утешениями совести, радостью и покоем любви. Если пастырь на Исповеди и приемах на дому верующих несколько изнемог, напрягаясь быть любезным, то в таком случае ему полезно перейти к простому, спокойному обращению с верующими без раздражения и потворства себялюбию. Это тоже вид любви и дается легко, как реакция после душевного переутомления.Постепенная смена спокойно-мерной простоты в обращении – более усиленной любовью, естественно, может лишь вызвать к пастырю возрастающую ответную любовь паствы. Данную психологическую деталь рельефно оттеняет в пастырском душевном строе святитель Иоанн Златоуст, говоря: "Как, скажут, нам сохранить теплоту любви? А что возбуждает любовь плотскую? Телесная красота. Соделаем же и души наши прекрасными и будем питать любовь друг к другу; ведь нужно не любить только, но и быть любимыми. Сделаем сперва это, то есть чтобы нас любили; тогда легко будет и то . Как же сделать, чтобы нас любили? Будем добрыми, и мы достигнем, что всегда будут любящие нас" [9], а следовательно, будем любить и мы…Тогда будет "единство во множестве и множество в единстве" [10].Дальнейшим средством, возгревающим благодатно-пастырскую любовь, следует считать молитву и об ее благодатном укреплении. Без помощи Божией неустойчивы все дарования и мероприятия людей. Поэтому пастырю при всяком общении с пасомыми – в своем ли доме, в их ли домах – следует предварительно молиться Богу о помощи, ограждая себя крестным знамением. Молитвенное обращение к Господу умиротворит его, рассеет в нем самолюбие, укрепит его желание послужить ближним в состоянии спокойного равновесия. Особенно на первых порах служения всякий пастырь-предстоятель, по словам Лествичника, "должен молиться и о том, чтобы ко всем иметь сострадание и рас-положение соразмерно их достоинству" [11]. И во всяком случае, "никто не может питать враждебных чувств к тому, о ком творит моление" [12].Отчасти дух любви возгревается в пастыре и некоторыми внешними содействиями паствы.Например, пастырская обязанность постоянно вращаться среди единодушных лиц невольно взаимно сближает руководителя и стадо. Усвояя пасомых себе и передавая им часть своей жизни и личности, пастыри с искренним обращением в кругу верующих прекрасно развивают и закрепляют в себе развитие любви. "От… взаимного общения,– замечает Златоуст,– происходит великая сила… и… умножается… любовь… Как железо острит железо, так и общение друг с другом умножает любовь. Если камень, ударяясь о камень, издает огонь, то не тем ли более душа, сообщаясь с душою?.. великое благо – собрание. Оно делает любовь пламеннее" [13].Ношение скорбей паствы в своем сердце также развивает пастырскую любовь. Человеческая природа вообще больше возбуждается горем, чем радостью, и острым переживаниям скорби более сочувствует. Сами страдающие ищут скорбящих и способных подать милостыню любви. Наоборот, живущие всегда радостью, особенно духовно неразвитые, эгоистично обособляются от других и в них не находят глубокой нужды.Необходимость общения с верующими в скорби и вхождение в их горе и нужды развивает любовь к ним в пастыре. Чем более он страдает с ними и передает как бы часть своей души, тем они становятся ему дороже и тем глубже он переживает их грехи и их внешние бедствия. Характерно то, что в сельских приходах стояние пастыря к нуждам паствы ближе, чем в городах. В селах часто встречаются пастыри тепло любящие и самоотверженные. Городские священники в отличие от сельских чаще недостаточно упражняют свое чувство сострадания, мало знают свою паству и заглушают в себе любовь к ней, отчуждаясь от нее. Лишь Исповедь дает им некоторый способ личного общения с верующими. Нередко из уст городских священников можно слышать даже признание, что они своих прихожан не знают и что им за праздничными службами контингент молящихся кажется новым.Между тем простые верующие многими душевными чертами своими могут располагать своего пастыря к тому, чтобы он полюбил их. Так, искреннее отношение к ним с малой хотя бы степенью искреннего душевного сочувствия пастыря уже их удовлетворяет и возбуждает в них благодарность. Они, утомленные бытовыми явлениями эгоизма, ценят и незначительное проявление любви к себе. Если кто из них замечает в своем духовном руководителе усилие любить их и напряженное внимание к церковному служению, то они уважают и любят такого священнослужителя, опережая его в горячности симпатических чувств.Обобщая все сказанное о воспитании любви, необходимо в заключение сказать, что в виде задатка ее семени любовь дана пастырю – по благодати хиротонии. При содействующих условиях она развивается свободным пастырским подвигом. Свт. Игнатий Брянчанинов. Отечник. С. 44. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 246. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 88. ^ Прп. Макарий Египетский. Духовные беседы, послание и слова… С. 333, 336. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 360. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 6. С. 245–246. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 880. ^ Прав. Иоанн Кронштадтский. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 37. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 355. ^ Там же. С. 356. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 255. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 658. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 12. С. 164–165. ^

Уклонения в пастырстве от нормы любви

Двоякое полномочие – вязать и решить пасомых – ставит пастыря лицом к лицу с коллизиями любви и правды, . Исходы внутренней борьбы этих мотивов глубоко влияют на течение пастырского делания. Так, при коллизии акривии (греч. ή άκρίβεια) с икономией (греч. ή οίκονομία) очень часто власть и правда перевешивают пастырскую снисходительность. Пастыри в этом случае воспитание пасомых строят на строгом каноническом и уставном режиме, властно ставят на первый план сознание долга и строго и важно обращаются со всеми. Для них выше всего стоят уставность и точная дисциплина, в связи с которыми они сурово и резко обличают немощных верующих, карают их на Исповеди большими епитимьями и чрезмерно обособляют себя от рядовой паствы. Здесь явно выступает возвышение правды над милостью.Ригористическое направление пастырской деятельности несомненно имеет нечто заслуживающее одобрения. Но его никак нельзя признать бесспорно принципиальным и всецело полезным. Юридически строгое отношение к делу, безусловно, охраняет и регулирует духовно слабых людей от страстей и безнравственных поступков и подавляет их дурные инстинкты. О значении вообще авторитетной властности, имеющей значение более предохранительного порядка, прекрасно высказывается апостол Павел, говоря о гражданских властях: Начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых (Рим. 13, 3). Каждый из них есть Божий слуга… на добро (Рим. 13, 4). Но этот принцип применим и к духовным руководителям. Если они попускают пасомым бесконтрольность поведения, то плодом такого безразличия с их стороны бывает нравственный упадок и расслабление верующих. Когда же к слабовольным людям применяют разумную строгость, тогда те встают снова на должный путь. Слабому пастырю пасомые в большинстве случаев как-то неохотно подчиняются, они инстинктивно ищут твердого душепопечения, которое с успехом осуществляет свое регулятивное назначение – особенно в моменты церковно--общественного разложения нравственности. Строгие пастыри если и нелюбимы, то лишь порочными лицами из паствы. От них встречают осуждение и вражду. Но все это они должны преодолевать, сознавая себя слугами Божиими, ответственными пред Богом за вверенные души. Переносить чью-либо вражду во имя справедливой строгости, конечно, нелегко, но спасительно для верующих. Пастырская же добродушная снисходительность хотя и легче, но не всегда полезна на практике. В силу этого пастырь, когда требуется, должен делать Божие дело с дерзновением.При указанных своих положительных сторонах пастырская строгость все же чужда зиждительной силы. Она не поднимает новой творческой энергии в людях и не выводит у них из-под пепла порока добрых душевных сторон.Если пастырь уклоняется в духовном водительстве, придерживается чрезмерного законничества, то правда его становится вредной и отчуждает пасомых от него, особенно на Исповеди. Кающиеся даже боятся открывать ему свои грехи и оскорбляются в глубине души его холодной требовательностью, резкостью его обличений. В результате видимо они остаются к нему любезными, но уходят от него с погасшей душой, не смягченными и не возрожденными.Начало, созидающее души, – другое. Это – любовь. Божественное свойство, творчески сильное и способное оживлять человека. Каждый человек скрывает в своей душе задатки любви под покровом пороков и суеты. При эгоистическом взгляде на него он иногда кажется лишним, вредным и неисправимым. Общее отрицательное мнение окружающих гнетет его унынием, мучит в совести, хотя искра Божия не заглохла в нем и сказывается у него стремлением вернуться на истинный путь.Для пастыря, обязанного искать заблудших овец, решительно нельзя только юридически подходить к немощным. Его долг – искренно сострадать и снисходить им и веровать в возможность их возрождения. Сострадающая и ободряющая любовь пастыря в состоянии освободить в них все доброе от гнета порочности и душевно воскресить их для новой, святой жизни.Примерами животворного действия любви полна евангельская история.Господь Спаситель, по свидетельству Евангелия, непрерывно общался с грешниками, мытарями и блудницами, ел и пил с ними, не гнушаясь их, заклейменных дурным общественным мнением. И эти всеми презираемые больные чувствовали в Спасителе оживляющую силу, до глубины своей души. Христова любовь творила из блуд-ниц – мироносиц, из мытарей – Апостолов. Поскольку "любовь воссозидает" [1], то в пастыре перевес должен клониться не в сторону правды, а на сторону любви, возрождающей богоподобие душ. Пастырской любовию привлекается доверие паствы и открывается возможность с успехом применять к ней, когда необходимо, и более строгие воспитательные меры.Так воздействовал Спаситель. В первый год Своего общественного служения Он преимущественно благотворил людей, чудотворя и исцеляя их; после же стал учить о Кресте и подготовлять к пастырским скорбям Своих учеников. Так должен поступать и пастырь в отношении руководимых. "В начальнике ,– говорит Златоуст,– должно быть более милосердия… и Дух нисходит на человека для милосердия же, так как Бог милует людей и поступает человеколюбиво… священство учреждено по милосердию… милость есть существенное свойство власти " [2].На почве заботы о милосердии пастырь, впрочем, может нередко впадать в обратную крайность – делаться чрезмерно снисходительным, сентиментально слабым, безразборно ласковым и, на Исповеди, легкомысленно снисходительным. Уступчивость, когда необходимо сказать горькую правду, приветливость, когда следует беспощадно обличить, и – высказывание правды, извиняясь пред слушателями, наносят только вред пасомым. Обычно подобному искушению подвергаются слабохарактерные и мягкосердечные пастыри. Стремясь завоевать общественное мнение, они хотят казаться всем добрыми, любвеобильными и тяготятся строго судить вопиющие пороки верующих. Слабохарактерная пастырская любовь, по существу, неблагодатна. Она – любовь естественная, душевная, нечистая и непрочная. Настоящих плодов от нее нельзя ждать. К пастырям, зарекомендовавшим себя такой сентиментальностью и слабостью, паства охладевает в уважении и сама чрез них духовно расслабляется.Слабовольный пастырь должен считать истинно пастырской любовию не беспредметную жалость ко всем, покрывающую все безразлично, а любовь к Богу и богоподобному образу в человеке. Оттенок твердости в любви весьма нужен, поскольку отсекает немедленно все препятствия ко спасению. "Неминуемо,– напоминает Златоуст,– постигнет его наказание, хотя бы погиб только один человек . Если страж,– говорит он ,– видел идущий меч и не затрубил в трубу, и народ не был предостережен, то, когда придет меч и отнимет у кого из них жизнь, сей схвачен будет за грех свой, но кровь его взыщу от руки стража (ср.: Иез. 33, 6)" [3]. Отсюда: пастырская милость должна гармонично соединяться со строгостью. Пастырь, производящий духовную операцию, обязан терпеть неприятность и боль от врачуемых. "В некоторых настоятелях,– верно отмечает Лествичник,– бывает как бы природная стыдливость , по которой они часто молчат, когда и не должно молчать" [4]. Преодолевая робость, "да мещет пастырь, как камнем, грозным словом на тех овец, которые по лености или по чревоугодию отстают от стада… это признак доброго пастыря" [5]. Врач, по мнению преподобного, не предупреждавший больных о причинах усиления болезней,– причина многих скорбей – и больным, и себе [6]. Поэтому пастырю иногда полезно применять, по выражению Лествичника, кровопускание, чтобы больные спаслись [7]. "Опечаливай до времени недугующего,– учит он пастыря,– чтобы не закоснел в своем недуге или не умер от проклятого молчания. Многие принимали молчание кормчего за признак благополучного плавания, доколе не ударились о камень" [8].Обрисованные выше два типа уклонения от пастырской нормы любви в своем чистом выражении встречаются редко, но оба они вредны своими крайностями. По их сравнительной неполноценности предпочтение лучше всего отдать искренно снисходительной любви, чем непомерной строгости. Ветхозаветное законничество доныне никого не обновляет. Излишняя же доброта пастыря сильна, по крайней мере, некоторых верующих пристыдить и остановить от бесстыдного повторения. Сама совесть наложит на таких лиц обязательство становиться истинными христианами. А это, безусловно, ценнее всякой вынужденной дисциплинированности.Говоря вообще, коррективом истинных отношений пастыря к пастве должна быть богоподобная любовь. И Господь есть прежде всего любовь. Равным образом и все Божие Домостроительство до уничижения Христова – есть перевес любви над правдою. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 102. ^ Там же. С. 255–256. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 1. С. 468; ср.: Там же. Т. 9. С. 38. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 257. ^ Там же. С. 253. ^ См.: Там же. С. 256. ^ См.: Там же. С. 254. ^ Там же. С. 257. ^

Смирение

Двоякое полномочие – вязать и решить пасомых – ставит пастыря лицом к лицу с коллизиями любви и правды, . Исходы внутренней борьбы этих мотивов глубоко влияют на течение пастырского делания. Так, при коллизии акривии (греч. ή άκρίβεια) с икономией (греч. ή οίκονομία) очень часто власть и правда перевешивают пастырскую снисходительность. Пастыри в этом случае воспитание пасомых строят на строгом каноническом и уставном режиме, властно ставят на первый план сознание долга и строго и важно обращаются со всеми. Для них выше всего стоят уставность и точная дисциплина, в связи с которыми они сурово и резко обличают немощных верующих, карают их на Исповеди большими епитимьями и чрезмерно обособляют себя от рядовой паствы. Здесь явно выступает возвышение правды над милостью.Ригористическое направление пастырской деятельности несомненно имеет нечто заслуживающее одобрения. Но его никак нельзя признать бесспорно принципиальным и всецело полезным. Юридически строгое отношение к делу, безусловно, охраняет и регулирует духовно слабых людей от страстей и безнравственных поступков и подавляет их дурные инстинкты. О значении вообще авторитетной властности, имеющей значение более предохранительного порядка, прекрасно высказывается апостол Павел, говоря о гражданских властях: Начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых (Рим. 13, 3). Каждый из них есть Божий слуга… на добро (Рим. 13, 4). Но этот принцип применим и к духовным руководителям. Если они попускают пасомым бесконтрольность поведения, то плодом такого безразличия с их стороны бывает нравственный упадок и расслабление верующих. Когда же к слабовольным людям применяют разумную строгость, тогда те встают снова на должный путь. Слабому пастырю пасомые в большинстве случаев как-то неохотно подчиняются, они инстинктивно ищут твердого душепопечения, которое с успехом осуществляет свое регулятивное назначение – особенно в моменты церковно--общественного разложения нравственности. Строгие пастыри если и нелюбимы, то лишь порочными лицами из паствы. От них встречают осуждение и вражду. Но все это они должны преодолевать, сознавая себя слугами Божиими, ответственными пред Богом за вверенные души. Переносить чью-либо вражду во имя справедливой строгости, конечно, нелегко, но спасительно для верующих. Пастырская же добродушная снисходительность хотя и легче, но не всегда полезна на практике. В силу этого пастырь, когда требуется, должен делать Божие дело с дерзновением.При указанных своих положительных сторонах пастырская строгость все же чужда зиждительной силы. Она не поднимает новой творческой энергии в людях и не выводит у них из-под пепла порока добрых душевных сторон.Если пастырь уклоняется в духовном водительстве, придерживается чрезмерного законничества, то правда его становится вредной и отчуждает пасомых от него, особенно на Исповеди. Кающиеся даже боятся открывать ему свои грехи и оскорбляются в глубине души его холодной требовательностью, резкостью его обличений. В результате видимо они остаются к нему любезными, но уходят от него с погасшей душой, не смягченными и не возрожденными.Начало, созидающее души, – другое. Это – любовь. Божественное свойство, творчески сильное и способное оживлять человека. Каждый человек скрывает в своей душе задатки любви под покровом пороков и суеты. При эгоистическом взгляде на него он иногда кажется лишним, вредным и неисправимым. Общее отрицательное мнение окружающих гнетет его унынием, мучит в совести, хотя искра Божия не заглохла в нем и сказывается у него стремлением вернуться на истинный путь.Для пастыря, обязанного искать заблудших овец, решительно нельзя только юридически подходить к немощным. Его долг – искренно сострадать и снисходить им и веровать в возможность их возрождения. Сострадающая и ободряющая любовь пастыря в состоянии освободить в них все доброе от гнета порочности и душевно воскресить их для новой, святой жизни.Примерами животворного действия любви полна евангельская история.Господь Спаситель, по свидетельству Евангелия, непрерывно общался с грешниками, мытарями и блудницами, ел и пил с ними, не гнушаясь их, заклейменных дурным общественным мнением. И эти всеми презираемые больные чувствовали в Спасителе оживляющую силу, до глубины своей души. Христова любовь творила из блуд-ниц – мироносиц, из мытарей – Апостолов. Поскольку "любовь воссозидает" [1], то в пастыре перевес должен клониться не в сторону правды, а на сторону любви, возрождающей богоподобие душ. Пастырской любовию привлекается доверие паствы и открывается возможность с успехом применять к ней, когда необходимо, и более строгие воспитательные меры.Так воздействовал Спаситель. В первый год Своего общественного служения Он преимущественно благотворил людей, чудотворя и исцеляя их; после же стал учить о Кресте и подготовлять к пастырским скорбям Своих учеников. Так должен поступать и пастырь в отношении руководимых. "В начальнике ,– говорит Златоуст,– должно быть более милосердия… и Дух нисходит на человека для милосердия же, так как Бог милует людей и поступает человеколюбиво… священство учреждено по милосердию… милость есть существенное свойство власти " [2].На почве заботы о милосердии пастырь, впрочем, может нередко впадать в обратную крайность – делаться чрезмерно снисходительным, сентиментально слабым, безразборно ласковым и, на Исповеди, легкомысленно снисходительным. Уступчивость, когда необходимо сказать горькую правду, приветливость, когда следует беспощадно обличить, и – высказывание правды, извиняясь пред слушателями, наносят только вред пасомым. Обычно подобному искушению подвергаются слабохарактерные и мягкосердечные пастыри. Стремясь завоевать общественное мнение, они хотят казаться всем добрыми, любвеобильными и тяготятся строго судить вопиющие пороки верующих. Слабохарактерная пастырская любовь, по существу, неблагодатна. Она – любовь естественная, душевная, нечистая и непрочная. Настоящих плодов от нее нельзя ждать. К пастырям, зарекомендовавшим себя такой сентиментальностью и слабостью, паства охладевает в уважении и сама чрез них духовно расслабляется.Слабовольный пастырь должен считать истинно пастырской любовию не беспредметную жалость ко всем, покрывающую все безразлично, а любовь к Богу и богоподобному образу в человеке. Оттенок твердости в любви весьма нужен, поскольку отсекает немедленно все препятствия ко спасению. "Неминуемо,– напоминает Златоуст,– постигнет его наказание, хотя бы погиб только один человек . Если страж,– говорит он ,– видел идущий меч и не затрубил в трубу, и народ не был предостережен, то, когда придет меч и отнимет у кого из них жизнь, сей схвачен будет за грех свой, но кровь его взыщу от руки стража (ср.: Иез. 33, 6)" [3]. Отсюда: пастырская милость должна гармонично соединяться со строгостью. Пастырь, производящий духовную операцию, обязан терпеть неприятность и боль от врачуемых. "В некоторых настоятелях,– верно отмечает Лествичник,– бывает как бы природная стыдливость , по которой они часто молчат, когда и не должно молчать" [4]. Преодолевая робость, "да мещет пастырь, как камнем, грозным словом на тех овец, которые по лености или по чревоугодию отстают от стада… это признак доброго пастыря" [5]. Врач, по мнению преподобного, не предупреждавший больных о причинах усиления болезней,– причина многих скорбей – и больным, и себе [6]. Поэтому пастырю иногда полезно применять, по выражению Лествичника, кровопускание, чтобы больные спаслись [7]. "Опечаливай до времени недугующего,– учит он пастыря,– чтобы не закоснел в своем недуге или не умер от проклятого молчания. Многие принимали молчание кормчего за признак благополучного плавания, доколе не ударились о камень" [8].Обрисованные выше два типа уклонения от пастырской нормы любви в своем чистом выражении встречаются редко, но оба они вредны своими крайностями. По их сравнительной неполноценности предпочтение лучше всего отдать искренно снисходительной любви, чем непомерной строгости. Ветхозаветное законничество доныне никого не обновляет. Излишняя же доброта пастыря сильна, по крайней мере, некоторых верующих пристыдить и остановить от бесстыдного повторения. Сама совесть наложит на таких лиц обязательство становиться истинными христианами. А это, безусловно, ценнее всякой вынужденной дисциплинированности.Говоря вообще, коррективом истинных отношений пастыря к пастве должна быть богоподобная любовь. И Господь есть прежде всего любовь. Равным образом и все Божие Домостроительство до уничижения Христова – есть перевес любви над правдою. Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 102. ^ Там же. С. 255–256. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 1. С. 468; ср.: Там же. Т. 9. С. 38. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 257. ^ Там же. С. 253. ^ См.: Там же. С. 256. ^ См.: Там же. С. 254. ^ Там же. С. 257. ^Смирение – главное свойство пастыряПастырская любовь к Богу и ближним в своем истинном выражении всегда носит определен-ную окраску смирения. В духовной жизни пастыря и в его воздействиях на пасомых смирение положительно необходимо. Пример тому находим в жизни Господа Иисуса Христа. Служение Первопастыря Христа Спасителя запечатлено характером необычайного смирения или уничижения (ср.: Флп. 2, 7), начиная с "плототворения" (выражение преподобного Макария Египетского) [1] и вочеловечивания и кончая Его позорной Крестной смертью [2]. Путь вольного "истощания" избран Воплотившимся Словом как наилучший способ осуществления пастырского служения.Пророк Исаия о Спасителе, между прочим, говорит, что избранный Небесным Отцом Отрок не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит, пока не доставит суду победы (ср.: Мф. 12, 19–20; Ис. 42, 2–3). О Себе Господь Спаситель также свидетельствует: Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Он запрещал рассказывать о чудесах Своих исцеленным и умывал даже ноги Своим ученикам. Вслед за своим Учителем и Господом Апостолы сами показывали пример смирения и преемникам заповедали пасти Божие стадо, не господствуя над наследием Божиим (1 Пет. 5, 3). Качество смирения у настоятеля в "Правилах, пространно изложенных…" Василия Великого поставляется первым: "Каковы должны быть настоятели братства,– восклицает святитель Василий Кесарийский,– и как надобно им управлять живущими с ними вместе?" И отвечает на вопрос так: "Ибо каков настоятель… таковы по большей части бывают… подчиненные… и сие нужно исследовать не слегка. …во-первых… ему надобно по любви Христовой так преуспеть в смиренномудрии, чтобы, когда и молчит, пример его дел служил уроком, поучающим сильнее всякого слова. …кому вверено путеводство многих… первые, достигая в меру смиренномудрия, показанную Господом нашим Иисусом Христом, должны сделаться точным образцом. Ибо Христос говорит: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Потому кротость нрава и смирение сердца да отличают настоятеля. Вот одно из качеств, которое особенно должно быть в настоятеле" [3].Поэтому "да не надмевает тебя степень церковного чина, но более да смиряет, ибо преуспеяние души – преуспеяние в смирении… В какой мере будешь приближаться к высшим священным степеням, в такой мере смиряй себя, боясь примера сынов Аароновых. Познание богочестия – познание смирения и кротости. Смирение – подражание Христу, а превозношение, вольномыслие и бесстыдство – подражание диаволу" [4].Таковы свидетельства слова Божия и отеческие о смирении – главном свойстве пастыря. В порядке духовной жизни и сравнительной важности в ряду прочих свойств смирение есть основание любви. По времени духовного обнаружения оно предшествует любви. Впрочем, нельзя при этом не пояснить, что всякая установка постепенности развития добродетельных качеств довольно условна. Духовная жизнь существенно неделима, отсюда было бы точнее любовь и смирение признать двумя сторонами единой по существу добродетели. Но о смирении как о начальной разновидности добродетели с полным правом можно говорить потому, что оно, раскрываясь в начале духовной жизни, составляет фундамент и глубину любви. В этом смысле "основание всех добродетелей,– как высказывается авва Исаия,– смиренномудрие… венец добродетелей – любовь" [5]. Сущность смирения состоит в самоотвержении и отрече-нии от своеволия, что для пастырского служения совершенно необходимо. Если любовь есть жизнь в других и для других, то она немыслима без самоограничения в пользу любимых, или без отречения от себялюбия, которое и выражается смирением. Как Иоанн Предтеча предшествовал Христу Спасителю в служении, привлекая к Нему народ, так смирение – предтеча любви – привлекает смиренных к Богу, Который есть любовь. Иначе – смирение есть пассивная любовь, переходящая затем в любовь деятельную. Мерило и критерий любви – именно смирение, предающее себя Божией воле, послушное авторитету Церкви, негневливое и самоукоряющее. Оно показывает, на сколько в любви пастыря примеси себялюбия. "Милость сердца,– говорит авва Исаия о проверке любви смирением,– вынаруживается прощением обид и оскорблений" [6]. "Любовь свидетельствуется неосуждением ближних" [7].Смирение отличает пастыря не только как подражателя Христу Спасителю и примерный образец для паствы, но и составляет условие пастырского неосужденного предстояния Божию Престолу и дерзновенного ходатайства за паству. Предстоятелю Церкви естественнее всего иметь смиренный, трепетный страх пред Господом Сил. Сознание своего недостоинства некогда побудило, как и сознание величия пастырского служения, Златоуста отказываться от предлагаемого епископства. Тем более смиренное чувство должно быть неотъемлемым от пастырей, сознающих себя теплохладными и по грехам своим недостойными посреднического служения. "Не думаю,– говорит Иоанн Златоуст,– чтоб в среде священников было много спасающихся; напротив – гораздо больше погибающих, и именно потому, что это дело требует великой души" [8]. Надежда на спасение у всех пастырей может возникать лишь из смиренно-покаянного чувства. Сердце сокрушенное и смиренное Бог не уничтожит (ср.: Пс. 50, 19). О смирении напоминает пастырю всякая утреня и Литургия. За утреней, во время шестопсалмия, он, как изгнанный из рая, читает пред Царскими вратами десятую покаянную светильничную молитву о помиловании. На Литургии, пред херувимской песнью, его уста и сердце свидетельствуют о своем недостоинстве приближаться к Царю Славы вследствие связания себя плотскими страстями и похотью.И всякое богослужение – повод для него перемежать в себе покаянные и смиренные воззвания к Богу. Смирение должно быть неотлучно у пастыря при всякой мысли о Боге, пред Которым даже Небо нечисто (см.: Иов. 15, 15); и в отношениях к людям оно необходимое условие нравственного воздействия и его требует самый строй падшей человеческой души. Богообщение утрачено людьми чрез гордость – обособляющую и разъединяющую. Горделивость превращает человека в раба самолюбия, хотя слепо и ценится им подчас выше свободы от всякой страсти. Гордость заманивает в свои сети посулами независимости, самостоятельности и обещаниями мнимых "прав личности". Гордый встречает смирение неохотно и враждебно. Он решительно отстраняет от себя всякое стороннее влияние, которое ему представляется унижением, и от воздействий скрывается как улитка в раковину, борясь за свою личность. Ему тягостна власть родительская, педагогическая, гражданская. Он считает себя человеком, не требующим учения и доходит до "апофеоза беспочвенности" (Л.И. Шестов). Подобное настроение, безусловно болезненное, врачуется смирением, и особенно успешно – в монастырях. Здесь отсечение своей воли и послушание старцам ставится во главу угла жизни и взаимоотношений с братьями-иноками. Но и живущие вне монастырей опыт смирения считают необходимым делом до самой смерти. "Видел я,– пишет Иоанн Лествичник,– настоятеля, который от крайнего смирения советовался в некоторых делах со своими духовными чадами" [9]. Равно Златоуст однажды говорил своим пасомым: "Я не отказываюсь слушать вас; нет,– я хотел бы, чтоб вы исправляли меня, хотел бы учиться у вас" [10].Истинная свобода и всяким пастырем должна полагаться в смирении. Отречением от своей личности он должен дорожить более, чем возвышением внешнего порядка. Он – по завету Христову врач душевно болящих, первый слуга их спасения. Любовь его к пасомым должна быть непременно смиренною, чтобы преодолевать мирскую гордость. Если проникшийся смиренным чувством пастырь считает себя неспособным и недостойным распространять кругом себя свое человеческое личное влияние или властно господствовать над окружающими, то паства, отложивши всякую подозрительность, охотно объединяется с ним и подчиняется его влиянию. Формы проявления смирения в жизни пастырской слишком разнообразны, чтобы их можно было описать кратко. Они характерны наиболее тем, что все пронизаны вместе и любовию. По этому поводу преподобный Ефрем Сирин восклицает: "Кто же богат любовию, как не смиренный?" [11], а "кто любит смирение, тому легко любить и Бога" [12]. Смирение упрочивает влияние пастыря на паству. Применяемое же внешне, с иезуитским лицемерием, оно подрывает пастырский авторитет. Позволяя себе господствовать над своим стадом с притворным внешним самоуничижением, пастырь лишь вооружает против себя пасомых.Борясь с личными порывами властолюбия, пастырь должен принуждать себя к соблюдению естественности, простого тона в обращении со всеми и к хранению спокойной интонации в речи, и немаловажно ему напоминать себе, что для всех людей, в том числе и для него, смирение есть предначертанный свыше путь спасения. Если он достигает смирения детски чистого, то Бог открывается ему ощутительно. Загрязненному же гордыней пастырю Бог непостижим, потому что он ослеплен нечистотой и не способен к непосредственному общению с Богом. Сокровенность действия благодати в пастырях, особенно на первых порах их духовной жизни, попускается Богом именно за их склонность гордиться и усвоение себе способности достигать добродетелей своими силами.При необходимости для себя смирения, пастырь, говоря словами Лествичника, "не должен всегда безрассудно смиряться пред подчиненными" [13], чтобы его смирение не было поводом к духовной распущенности паствы. Ему полезно хранить и внутреннее самоуничижение и держать видимо авторитетную силу, которая заставляла бы всех иметь к нему надлежащий страх. Излишнее смирение нередко вредно, нуждается в восполнении твердостью и строгостью, даже беззлобным гневом (см.: Пс. 4, 5), под коим разумеется возбуждение волевой энергии или ревности. Пастырская энергичность из богоугодных мотивов, с сохранением чистым центра души и самообладания,– явление положительное.Иногда пастырское смирение сочетается со слабостью. В таких случаях пастырю кажется, будто он смиряется спасительно, на самом деле он просто малодушничает пред людьми более сильной воли, в которых подобное фальшивое смиренничанье вызывает одно чувство своего превосходства. Поэтому он должен преодолевать собственное малодушие, избегать фамильярности и вольности в обращении с пасомыми и не допускать подделки смирения панибратством и напускными вольными манерами. Горячую духовную любовь ко всем ему лучше всего совмещать с некоторой отдаленностью от пасомых, так как он – сущий в мире и вместе служитель Премирного Господа. Этим не нарушается единство души его с паствою, а закрепляется. С данной точки зрения совет архиепископа Антония (Храповицкого) пастырю – быть широко откровенным с пасомыми в обиходной жизни [14] – едва ли пригоден. Святые Отцы Церкви восстали против вольного обращения пастыря с верующими, о чем, например, у Лествичника читаем: "Господь часто закрывает очи подчиненных не видеть немощей в предстоятеле; а когда сам предстоятель начнет им объявлять свои недостатки, тогда родит в них неверие" [15].Нечто подобное высказывает и епископ Феофан Затворник. Сокровенность, по словам его, не худое дело, и лишь с духовником необходимо быть вполне открытым. См.: Прп. Макарий Египетский. Духовные беседы, послание и слова… С. 406. ^ См.: Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 338–339. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 158–159. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 51. ^ Цит. по: Свт. Игнатий Брянчанинов. Отечник. С. 182. ^ Цит. по: Свт. Игнатий Брянчанинов. Отечник. С. 195. ^ Там же. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 38. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 41. ^ Прп. Ефрем Сирин. Творения. Ч. 4. С. 318. ^ Там же. С. 320. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^ См.: Архиеп. Волынский Антоний (Храповицкий). О православном пастырстве. С. 45. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^Крестный путь пастыряПастырская любовь к Богу и ближним в своем истинном выражении всегда носит определен-ную окраску смирения. В духовной жизни пастыря и в его воздействиях на пасомых смирение положительно необходимо. Пример тому находим в жизни Господа Иисуса Христа. Служение Первопастыря Христа Спасителя запечатлено характером необычайного смирения или уничижения (ср.: Флп. 2, 7), начиная с "плототворения" (выражение преподобного Макария Египетского) [1] и вочеловечивания и кончая Его позорной Крестной смертью [2]. Путь вольного "истощания" избран Воплотившимся Словом как наилучший способ осуществления пастырского служения.Пророк Исаия о Спасителе, между прочим, говорит, что избранный Небесным Отцом Отрок не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит, пока не доставит суду победы (ср.: Мф. 12, 19–20; Ис. 42, 2–3). О Себе Господь Спаситель также свидетельствует: Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Он запрещал рассказывать о чудесах Своих исцеленным и умывал даже ноги Своим ученикам. Вслед за своим Учителем и Господом Апостолы сами показывали пример смирения и преемникам заповедали пасти Божие стадо, не господствуя над наследием Божиим (1 Пет. 5, 3). Качество смирения у настоятеля в "Правилах, пространно изложенных…" Василия Великого поставляется первым: "Каковы должны быть настоятели братства,– восклицает святитель Василий Кесарийский,– и как надобно им управлять живущими с ними вместе?" И отвечает на вопрос так: "Ибо каков настоятель… таковы по большей части бывают… подчиненные… и сие нужно исследовать не слегка. …во-первых… ему надобно по любви Христовой так преуспеть в смиренномудрии, чтобы, когда и молчит, пример его дел служил уроком, поучающим сильнее всякого слова. …кому вверено путеводство многих… первые, достигая в меру смиренномудрия, показанную Господом нашим Иисусом Христом, должны сделаться точным образцом. Ибо Христос говорит: Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Потому кротость нрава и смирение сердца да отличают настоятеля. Вот одно из качеств, которое особенно должно быть в настоятеле" [3].Поэтому "да не надмевает тебя степень церковного чина, но более да смиряет, ибо преуспеяние души – преуспеяние в смирении… В какой мере будешь приближаться к высшим священным степеням, в такой мере смиряй себя, боясь примера сынов Аароновых. Познание богочестия – познание смирения и кротости. Смирение – подражание Христу, а превозношение, вольномыслие и бесстыдство – подражание диаволу" [4].Таковы свидетельства слова Божия и отеческие о смирении – главном свойстве пастыря. В порядке духовной жизни и сравнительной важности в ряду прочих свойств смирение есть основание любви. По времени духовного обнаружения оно предшествует любви. Впрочем, нельзя при этом не пояснить, что всякая установка постепенности развития добродетельных качеств довольно условна. Духовная жизнь существенно неделима, отсюда было бы точнее любовь и смирение признать двумя сторонами единой по существу добродетели. Но о смирении как о начальной разновидности добродетели с полным правом можно говорить потому, что оно, раскрываясь в начале духовной жизни, составляет фундамент и глубину любви. В этом смысле "основание всех добродетелей,– как высказывается авва Исаия,– смиренномудрие… венец добродетелей – любовь" [5]. Сущность смирения состоит в самоотвержении и отрече-нии от своеволия, что для пастырского служения совершенно необходимо. Если любовь есть жизнь в других и для других, то она немыслима без самоограничения в пользу любимых, или без отречения от себялюбия, которое и выражается смирением. Как Иоанн Предтеча предшествовал Христу Спасителю в служении, привлекая к Нему народ, так смирение – предтеча любви – привлекает смиренных к Богу, Который есть любовь. Иначе – смирение есть пассивная любовь, переходящая затем в любовь деятельную. Мерило и критерий любви – именно смирение, предающее себя Божией воле, послушное авторитету Церкви, негневливое и самоукоряющее. Оно показывает, на сколько в любви пастыря примеси себялюбия. "Милость сердца,– говорит авва Исаия о проверке любви смирением,– вынаруживается прощением обид и оскорблений" [6]. "Любовь свидетельствуется неосуждением ближних" [7].Смирение отличает пастыря не только как подражателя Христу Спасителю и примерный образец для паствы, но и составляет условие пастырского неосужденного предстояния Божию Престолу и дерзновенного ходатайства за паству. Предстоятелю Церкви естественнее всего иметь смиренный, трепетный страх пред Господом Сил. Сознание своего недостоинства некогда побудило, как и сознание величия пастырского служения, Златоуста отказываться от предлагаемого епископства. Тем более смиренное чувство должно быть неотъемлемым от пастырей, сознающих себя теплохладными и по грехам своим недостойными посреднического служения. "Не думаю,– говорит Иоанн Златоуст,– чтоб в среде священников было много спасающихся; напротив – гораздо больше погибающих, и именно потому, что это дело требует великой души" [8]. Надежда на спасение у всех пастырей может возникать лишь из смиренно-покаянного чувства. Сердце сокрушенное и смиренное Бог не уничтожит (ср.: Пс. 50, 19). О смирении напоминает пастырю всякая утреня и Литургия. За утреней, во время шестопсалмия, он, как изгнанный из рая, читает пред Царскими вратами десятую покаянную светильничную молитву о помиловании. На Литургии, пред херувимской песнью, его уста и сердце свидетельствуют о своем недостоинстве приближаться к Царю Славы вследствие связания себя плотскими страстями и похотью.И всякое богослужение – повод для него перемежать в себе покаянные и смиренные воззвания к Богу. Смирение должно быть неотлучно у пастыря при всякой мысли о Боге, пред Которым даже Небо нечисто (см.: Иов. 15, 15); и в отношениях к людям оно необходимое условие нравственного воздействия и его требует самый строй падшей человеческой души. Богообщение утрачено людьми чрез гордость – обособляющую и разъединяющую. Горделивость превращает человека в раба самолюбия, хотя слепо и ценится им подчас выше свободы от всякой страсти. Гордость заманивает в свои сети посулами независимости, самостоятельности и обещаниями мнимых "прав личности". Гордый встречает смирение неохотно и враждебно. Он решительно отстраняет от себя всякое стороннее влияние, которое ему представляется унижением, и от воздействий скрывается как улитка в раковину, борясь за свою личность. Ему тягостна власть родительская, педагогическая, гражданская. Он считает себя человеком, не требующим учения и доходит до "апофеоза беспочвенности" (Л.И. Шестов). Подобное настроение, безусловно болезненное, врачуется смирением, и особенно успешно – в монастырях. Здесь отсечение своей воли и послушание старцам ставится во главу угла жизни и взаимоотношений с братьями-иноками. Но и живущие вне монастырей опыт смирения считают необходимым делом до самой смерти. "Видел я,– пишет Иоанн Лествичник,– настоятеля, который от крайнего смирения советовался в некоторых делах со своими духовными чадами" [9]. Равно Златоуст однажды говорил своим пасомым: "Я не отказываюсь слушать вас; нет,– я хотел бы, чтоб вы исправляли меня, хотел бы учиться у вас" [10].Истинная свобода и всяким пастырем должна полагаться в смирении. Отречением от своей личности он должен дорожить более, чем возвышением внешнего порядка. Он – по завету Христову врач душевно болящих, первый слуга их спасения. Любовь его к пасомым должна быть непременно смиренною, чтобы преодолевать мирскую гордость. Если проникшийся смиренным чувством пастырь считает себя неспособным и недостойным распространять кругом себя свое человеческое личное влияние или властно господствовать над окружающими, то паства, отложивши всякую подозрительность, охотно объединяется с ним и подчиняется его влиянию. Формы проявления смирения в жизни пастырской слишком разнообразны, чтобы их можно было описать кратко. Они характерны наиболее тем, что все пронизаны вместе и любовию. По этому поводу преподобный Ефрем Сирин восклицает: "Кто же богат любовию, как не смиренный?" [11], а "кто любит смирение, тому легко любить и Бога" [12]. Смирение упрочивает влияние пастыря на паству. Применяемое же внешне, с иезуитским лицемерием, оно подрывает пастырский авторитет. Позволяя себе господствовать над своим стадом с притворным внешним самоуничижением, пастырь лишь вооружает против себя пасомых.Борясь с личными порывами властолюбия, пастырь должен принуждать себя к соблюдению естественности, простого тона в обращении со всеми и к хранению спокойной интонации в речи, и немаловажно ему напоминать себе, что для всех людей, в том числе и для него, смирение есть предначертанный свыше путь спасения. Если он достигает смирения детски чистого, то Бог открывается ему ощутительно. Загрязненному же гордыней пастырю Бог непостижим, потому что он ослеплен нечистотой и не способен к непосредственному общению с Богом. Сокровенность действия благодати в пастырях, особенно на первых порах их духовной жизни, попускается Богом именно за их склонность гордиться и усвоение себе способности достигать добродетелей своими силами.При необходимости для себя смирения, пастырь, говоря словами Лествичника, "не должен всегда безрассудно смиряться пред подчиненными" [13], чтобы его смирение не было поводом к духовной распущенности паствы. Ему полезно хранить и внутреннее самоуничижение и держать видимо авторитетную силу, которая заставляла бы всех иметь к нему надлежащий страх. Излишнее смирение нередко вредно, нуждается в восполнении твердостью и строгостью, даже беззлобным гневом (см.: Пс. 4, 5), под коим разумеется возбуждение волевой энергии или ревности. Пастырская энергичность из богоугодных мотивов, с сохранением чистым центра души и самообладания,– явление положительное.Иногда пастырское смирение сочетается со слабостью. В таких случаях пастырю кажется, будто он смиряется спасительно, на самом деле он просто малодушничает пред людьми более сильной воли, в которых подобное фальшивое смиренничанье вызывает одно чувство своего превосходства. Поэтому он должен преодолевать собственное малодушие, избегать фамильярности и вольности в обращении с пасомыми и не допускать подделки смирения панибратством и напускными вольными манерами. Горячую духовную любовь ко всем ему лучше всего совмещать с некоторой отдаленностью от пасомых, так как он – сущий в мире и вместе служитель Премирного Господа. Этим не нарушается единство души его с паствою, а закрепляется. С данной точки зрения совет архиепископа Антония (Храповицкого) пастырю – быть широко откровенным с пасомыми в обиходной жизни [14] – едва ли пригоден. Святые Отцы Церкви восстали против вольного обращения пастыря с верующими, о чем, например, у Лествичника читаем: "Господь часто закрывает очи подчиненных не видеть немощей в предстоятеле; а когда сам предстоятель начнет им объявлять свои недостатки, тогда родит в них неверие" [15].Нечто подобное высказывает и епископ Феофан Затворник. Сокровенность, по словам его, не худое дело, и лишь с духовником необходимо быть вполне открытым. См.: Прп. Макарий Египетский. Духовные беседы, послание и слова… С. 406. ^ См.: Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 338–339. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 158–159. ^ Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. С. 51. ^ Цит. по: Свт. Игнатий Брянчанинов. Отечник. С. 182. ^ Цит. по: Свт. Игнатий Брянчанинов. Отечник. С. 195. ^ Там же. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 38. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. С. 41. ^ Прп. Ефрем Сирин. Творения. Ч. 4. С. 318. ^ Там же. С. 320. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^ См.: Архиеп. Волынский Антоний (Храповицкий). О православном пастырстве. С. 45. ^ Прп. Иоанн Лествичник. Лествица. С. 259. ^Преимущество в страданияхКрестный путь, обязательный для всякого христианина, тем более обязателен для пастырей. Излишние заботы их об освобождении от тяготы скорбей, говоря языком преподобного Симеона Нового Богослова, есть – богоборчество [1]. Крестоношение определено пастырю Господом как вернейший и единственный путь к духовному обновлению. Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь (Мф. 7, 14),– учит Спаситель.И еще говорит: Кто хочет идти за Мной, да отвержется от себя, возьмет крест свой и за Мной идет (ср.: Мк. 8, 34), кто не примет креста своего… тот не достоин Меня (ср.: Мф. 10, 38). Поэтому преподобный Исаак Сирин апостольское выражение все, хотящие жить благочестно, будут гонимы (ср.: 2 Тим. 3, 12) объясняет в смысле необходимости для пастырей терпения разных скорбей [2]. Скорбь, теснота, лишения, по выражению преподобного Симеона Нового Богослова, попускаются "к усилению и возвышению… благочестия. Пока не испытает кто искушений, не может понять и познать сокрытой в них сладости и силы для жизни по Богу… Кто живет покойно и не имеет искушений, тот подвержен двум невыгодам: первая, что не так усердствует к Богу и не от всей души благодарит Его, а вторая, что ум его… вдается в суетные попечения и заботы… сколько потребно для нас дышать воздухом, столько потребно благодарить Бога в самых искушениях, скорбях и лишениях, каким подвергаемся, идя путем богоугождения" [3]. Господь первый подъял их, за Ним – Апостолы, и все истинные христиане переносят их, не прося избавления, а лишь умоляя Спасителя "даровать им терпение" [4]. Усиливаться избавиться от скорбей и во что бы то ни стало достичь обилия во всем, вопреки Божию Определению кому-ли-бо жить в скудости,– значит действовать против Бога [5].Этот вывод сурового и строго-принципиального Симеона Нового Богослова совпадает с учением Златоуста, Исаака Сирина и прочих святых Отцов. "Невозможно человеку… прожить без скорбей…– говорит Златоуст,– кто хочет достигнуть покоя, тот (здесь) пусть терпит скорби" [6].Пастырям Церкви, сравнительно с прочими христианами, Господь определил на земле преимущество в страданиях. В лице Апостолов Он сказал всем пастырям: Чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься (Мк. 10, 39). Прикровенно та же мысль – готовиться к борьбе за веру Христову – выражается в повелении Христовом Апостолам продать одежду и купить меч (см.: Лк. 22, 36). О пастырском кресте Господь Спаситель ясно беседует в прощальной беседе, где говорит апостольскому сонму: В мире будете иметь скорбь… Наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин. 16, 33; 16, 2). Из первых пастырей вся жизнь, хотя бы апостола Павла, была сплошным пастырским крестом. Ученику своему, апостолу Тимофею, он также заповедует страдать, говоря: Зло переноси, как добрый воин Иисуса Христа (ср.: 2 Тим. 2, 3). Скорби – прямое отличие пастырского служения. "Все мы равно братия Христовы,– говорит Златоуст пастве,– все у нас общее. В чем же состоит мое преимущество пред вами? В заботах, трудах, беспокойствах, в скорби об вас" [7]. Эти скорби он даже сравнивает с материнскими муками рождения, восклицая: "Я многих из вас родил, но и после этого страдаю муками рождения. Плотские матери прежде испытывают муки рождения, а потом уже рождают; здесь же даже до последнего издыхания нашего – муки рождения и (опасение), как бы и после рождения не оказался кто-либо неблаговременно родившимся" [8].Иначе и быть не может в Церкви. На земле – борьба духа и плоти. Пастыри воинствующей Церкви – соль, свет, строители; вожди ее – соработники и сподвижники Богу (см.: Мф. 5, 13, 14; 1 Кор. 3, 9). Совершенно необходимо, чтобы они первые принимали на себя тяготу борьбы, как предречено и Спасителем в словах: Если бы вы были от мира, мир любил бы свое. А как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир. Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего (ср.: Ин. 15, 19–20). Мысль о борьбе пастырского духа с плотью подробно раскрывает святитель Тихон Задонский, который, между прочим, говорит: "Пастырям надобно к терпению приуготовляться, и всегда… бедствия… ожидать, и нашедшее – терпеливым сердцем нести… Им во образ – Сам Пастыреначальник Иисус… святые Апостолы… Его… которые укоряемы были… хулимы были, как сор в миру (ср.: 1 Кор. 4, 13), и святители Христовы, преждебывшие, которые столько… претерпели" [9].Таким образом, исключительность пастырского креста обусловливается обострением духовной борьбы у пастыря. Подвиг веры, молитвы и стремления к нравственному совершенству он переживает глубже, болезненнее и труднее, чем простые миряне. Изображая подобную борьбу пастырской души за добродетель, отец Иоанн Кронштадтский говорит: "Хочешь молиться – теснит враг духовно и физически; хочешь писать проповедь по долгу – теснит леностию; везде – тесноты. Дым адский усиливается затмить и стеснить душу даже тогда, когда пред тобою предлежит Святая и Страшная Жертва, когда причащаешься ее, и – при совершении всех Таинств. Чем важнее священнодействие, тем сильнее и яростнее нападает враг" [10].Особенная острота скорбей порождается в пастырской душе на почве обязанности жить для паствы и всех любить как родных, кровных чад. Любовь сама по себе с трудом приобретается и скорбнее всего не в сорадовании, а в сострадании всяким людским тяготам и несчастиям. Пастырь обязан страдать не за своих только пасомых, но и за всех верующих вселенной вообще. Одаренный в хиротонии благодатью универсальной Божественной любви, он на все обязан смотреть с точки зрения как бы Самого Бога. Ради любви к человеческому роду Отец Небесный не пощадил даже Единородного Сына. Так и для пастыря, в сущности, все – свои; все – дорогие, и он весь для всех. "Священник,– замечает Златоуст,– есть как бы общий отец целой вселенной; поэтому прилично ему заботиться о всех подобно тому, как (заботится) Бог, Которому он посвятил себя" [11]. "Хотя бы и другой, как это часто бывает, родил кого-нибудь (в жизнь духовную), тем не менее я беспокоюсь (о рожденном), потому что мы рождаем не сами от себя, но все принадлежит благодати Божией" [12].Стоит лишь представить один объем этой любви, когда скорби всех или хотя ближайшей паствы, как радиусы в центр, сходятся в одну душу пастыря. Тогда вполне понятен будет его исключительный крест.Даже качественно пастырская любовь мучительнее всякой другой. Сострадание родителей и вообще людей чаще всего обнимает плотские и земные скорби временного порядка. Духовные отцы, смотря на все вещи более глубоко, расценивают земные переживания пасомых с точки зрения Вечной Жизни. И когда те безнравственны и беспечны о спасении, они болезненнее беспокоятся за каждую гибнущую овцу, как обязанные дать за нее Богу ответ. Нечто похожее рассказывают об одной матери, лишившейся на войне сына, о ее страдании. Когда у нее в это же время заболели нестерпимо зубы и ей предлагали их лечить, то она отказывалась от лечения, стараясь зубною болью заглушить в себе более жгучую скорбь об утрате сына.Единственную по силе Первопастырскую скорбь за весь мир пережил две тысячи лет тому назад Господь – Первосвященник нашего исповедания. Причастником Его скорби делается и всякий священник, принимая на себя грехи своего прихода и сторонних лиц, отдающих себя его руководству.Вот по каким соображениям духовная любовь должна быть названа крестной и многоскорбной.Она к тому же неотлучна от постоянного и глубокого самоотвержения. Пастырю приходится полюбить не кровных детей, которых способны любить и злые родители (см.: Мф. 7, 9–11), а детей чужих. Для этого требуется большое нравственное напряжение и возгревание дара хиротонии. Разрастание количества нуждающихся в любви пастыря требует от него громадной траты духовной энергии. Здесь пред нами вырисовывается любовь не короткая или – к немногим, а – неограниченная по объему и трудная.Характерно при этом еще то, что к пастырю большей частью прибегают за помощью лица духовно больные, нравственно изломанные и прискорбные. Какое же напряжение необходимо делать при общении с массами больных, какое иметь снисходительное терпение, смиренное внимание и какую мудрую рассудительность! Иному душевно больному следовало бы сказать прямо слово обличения, а он, раздражительный, напротив, ожидает малополезной ему ласки. Другой мысленно согласен с пастырскими о себе грустными заключениями, но по самолюбию внутренно и внешне протестует. Третий готов сам обрушиться на своего духовного отца с градом обличений. Четвертый вообще не терпит постороннего вмешательства в личную жизнь и так далее. Все это не может не раздражать пастыря. Ему подчас трудно сдерживаться при столкновении с самолюбием и протестом тех или иных верующих. В связи с этим святитель Григорий Богослов проникновенно и глубоко выразился о крестном пастырском подвиге, говоря: "Трудно еще труднее… и по свойству врачуемого, и по силе знания, и по цели врачевания" [13]. "исчислять все здешние трудности … не что иное, как измерять море" [14].На основании сказанного ясно, что быть истинно добрым пастырем есть крест из крестов. Пастырь среди верующих всегда стоит лицом к лицу пред человеческим самолюбием, чувствующим свое достоинство и личные права, неохотно склоняющимся к послушанию и мыслящим критически. Иные члены паствы индифферентны к религии, распущенны, механичны в отправлении религиозных обязанностей. Поэтому справедливо, что к ищущему пастырства применимы древние апостольские слова, что – в служении Церкви кандидаты священства ищут доброго дела (ср.: Тит. 2, 7), то есть подвига. Мучительность пастырских скорбей минует одних тех служителей Церкви, которые посредством церковной работы пытаются не пасти Божие стадо, а лично "пастися паче, нежели пасти, хотят" [15], служа не ради Иисуса, а ради хлеба куса, как остроумно заметил святитель Димитрий Ростовский.Встречается немало пастырей-наемников, ограничивающих пастырские скорби хлопотами во время совершения треб и упокоивающихся на ложе буржуазной беспечности. Такому пастырству устами пророка Иезекииля угрожает Господь, говоря: Горе пастырям Израилевым, которые пасли самих себя! не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и вАолною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли. Слабых не укрепляли, и больной овцы не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И рассеялись они без пастыря и, рассеявшись, сделались пищею всякому зверю полевому… Посему, пастыри, выслушайте слово Господне… вот, Я – на пастырей, и взыщу овец Моих от руки их (Иез. 34, 2–5, 7, 10). См.: Прп. Симеон Новый Богослов. Слова. Вып. 1. С. 72. ^ Прп. Исаак Сирин. Подвижнические наставления С. 685. ^ Прп. Симеон Новый Богослов. Слова. Вып. 1. С. 73, 74. ^ Там же. С. 73. ^ См.: Там же. С. 71. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 761, 783. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 606. ^ Там же. ^ Свт. Тихон Задонский. Сочинения. Т. 9. С. 60–61. ^ Прав. Иоанн Кронштадтский. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 213. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 658. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 11. С. 606. ^ Свт. Григорий Богослов. Творения. Ч. 1. С. 21. ^ Свт. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 1. С. 476–477. ^ Свт. Тихон Задонский. Сочинения. Т. 9. С. 49. ^