Итак, если человек, допустим, неопытный или нерадивый пришел от страсти уныния в еще большее нерадение и лень, то что ему делать, как ему выйти из такого состояния, как победить эту страсть? Прежде всего, нужно иметь в виду, что если мы сами себя не понудим, то никакой совет, никакая чудесная сила или сверхъестественное содействие нам не помогут. Нужно понимать, что мы свободные существа и что многое зависит от нашего собственного понуждения. Господь всегда готов нам помочь, можно сказать, что Он уже устремился нам на помощь, но мы эту помощь не замечаем, мы ею пренебрегаем, мы ее не видим оттого, что погрузились во тьму уныния до такой степени, что не хотим даже немного откликнуться на это Божественное действие, укрепляющее нас в борьбе. Бывает, что человек даже ничего и не сделает, а просто перетерпит уныние и не оставит своего обычного послушания или молитвенного правила - и тут же благодать Божия начинает утешать его сердце, он чувствует, что Господь пребывает с ним. Не нужно думать, что борьба за свое спасение - такая легкая и простая вещь, что в ней нет никаких препятствий и трудностей.

Поэтому справедливо говорит Иоанн Лествичник, что уныние побеждается памятью смертной. Также он говорит - и его рассуждение, несомненно, взято исключительно из опыта, в нем нет ничего отвлеченного, чисто теоретического, - что сильнейшим средством против уныния является молитва, заставляющая человека приободриться, заставляющая его взяться за свои труды. Но мы как раз о ней-то и забываем, ее и оставляем. Если молимся, то не прилагаем никакого усилия, чтобы молиться внимательно, а делаем это до такой степени формально, что ум наш практически совершенно не участвует в молитве, и в действительности это уже не молитва. О смерти мы боимся помышлять в принципе, серьезного отношения к этому у нас нет. Мы забываем, что мы такие же люди, как и все, и что эту грань жизни и смерти нам, как и прочим бесчисленным человеческим существам, как и всем поколениям людей, придется перейти. Итак, мы впадаем в такое, с одной стороны, мрачное, с другой - беззаботное состояние. И эта беззаботность как раз и доказывает нам то, что в нас действует именно страсть, что мы ей поддаемся, отчего и испытываем наслаждение.

Например, мне кажется, что многие выдающиеся европейские композиторы были подвержены различным страстям в чрезвычайной степени, и это чувствуется при прослушивании их музыкальных произведений. Полагаю, что Шопен был очень "унылый", не в том отношении, что его скучно слушать, а в том смысле, что у него была такая страсть. "Грустный" он композитор. Но что такое грусть? "Грусть, тоска меня снедает", - писал А.С. Пушкин. Что это, если не уныние? Очевидно, что при слушании выдающихся музыкальных произведений наслаждение нам приносит удовлетворение той или иной страсти, в частности уныния, - так я это понимаю. И это доказывает, что любая страсть приятна, даже какая-нибудь мерзкая и отвратительная, которая душу совершенно опустошает и приводит в мрачное состояние, - но она же доставляет и наслаждение. Здесь есть некое противоречие. Страсть никогда не удовлетворяется, она вновь и вновь требует все большей и большей пищи, но в то же время в процессе того, как мы ей поддаемся, она приносит нам удовольствие. О музыке можно сказать, что она вообще вся происходит от уныния. Если бы человеку было весело или если бы ему было чем заняться, то зачем он стал бы сочинять музыку? А так от скуки он начинает думать, чем бы развлечься самому и развлечь других. Есть такое мнение, что вообще искусство возникло для того, чтобы заглушить уныние. Между прочим, согласно библейскому повествованию, первые музыкальные инструменты изобрели потомки Каина, то есть человека отверженного, который противился Богу. Люди таким образом хотели заменить утерянное райское блаженство, то есть пытались изобрести нечто земное, что заменяло бы им Рай, заставляло бы их забыть о нем и, следовательно, удаляло их от покаяния. Поэтому нужно сказать, что музыка, как вообще все искусство и значительная часть человеческой культуры, действительно происходит от уныния и тоски.

То есть любая страсть, и уныние в том числе, приносит человеку наслаждение, почему мы, собственно, и поддаемся ей: хотим усладиться, упиться своей страстью. И пьянство, о котором я упоминал, конечно, тоже происходит от уныния, только является более грубым способом обрести какое-то спокойствие, а более изысканный способ - это когда мы начинаем наслаждаться произведениями искусства, некой отвлеченной деятельностью и таким образом заглушаем внутреннюю тоску. Если мы трезво на себя посмотрим и увидим, что унываем не потому, что есть серьезный повод, а потому, что нам это приятно, тогда мы сделаем другой вывод, иначе будем себя вести. Мы поймем, что причина не вне нас, а в нас самих. Не было бы страсти - не было бы и повода, мы бы не видели повода для уныния. Слепой человек не может ничего увидеть, глухой не может ничего услышать. Нет в нас страсти уныния - значит, мы не можем унывать, нет в нас гнева - мы не можем гневаться. А наши слова о поводе к тому, чтобы поддаться той или иной страсти, - это только самооправдание, даже если б поводы у нас были действительно серьезные, а не такие мелкие, ничтожные, как обычно. Мы всегда делаем то, что нам легко дается, что нам интересно, и почти не можем заставить себя исполнить то, что дается с трудом и в чем нужно себя преодолеть. И это наше свойство, проявляющееся в каких-либо обычных человеческих делах, занятиях, проявляется и в духовной жизни. Не дается нам что-то - мы сразу и бросаем. Не получается сразу помолиться как Илия-пророк, по молитве которого пошел дождь, - мы думаем: "Ну тогда и совсем не буду". Еще думаем: "Вот я уже целых три дня подвизаюсь, а у меня еще нет непрестанной молитвы - что ж такое?" или "Вот я уже три года в монастыре, а бесстрастия у меня еще нет - как же так?" И не имея усердия, встречаясь даже не с тем, что можно назвать неудачей, а просто - с естественными затруднениями, бывающими при всяком деле, мы впадаем в разленение, опускаем руки и не хотим заниматься этим вообще. Приходим в монастырь с ревностью, с каким-то жаром: кто хочет покаяться, кто желает изменить, обновить свою жизнь, кто, может быть, вдохновляется прочитанными святоотеческими книгами, - а потом, через некоторое время, весь этот пыл проходит, остывает, потому что мы видим, что здесь нужно работать, а работать мы не хотим. В обычной мирской жизни, как правило, чем ценнее, чем выше награда, тем больше нужно для нее потрудиться. Иногда человек прилагает усилия многие годы, чтобы достигнуть какой-то цели. Всем известны такие типичные случаи, когда человек усердно работает и несколько лет откладывает деньги, чтобы купить автомобиль или квартиру. Чем ценнее вещь, тем больше надо ради нее трудиться - и это понятно всем, а когда речь идет о сокровищах небесных, духовных, здесь здравый смысл у нас пропадает. У нас существует предвзятое мнение, что все духовное настолько неощутимо, необъяснимо, аморфно, расплывчато, что никаких строгих определений в отношении этого быть не может, все должно быть просто, легко и доступно. И когда вдруг оказывается, что на самом деле здесь нужно работать еще больше, еще больше требуется усердия, мы впадаем в разленение от первых же трудностей. Но и в мирской жизни бывают у человека неудачи. Хотел, например, человек поступить в институт, но не подготовился, не смог сдать, допустим, химию. Что такой человек начинает делать, если он все же хочет учиться в этом институте? Он нанимает репетиторов, тщательно готовится, учит именно химию. В следующем году ему удается уже и химию сдать на удовлетворительную оценку, и он поступает в институт. И никто ничему подобному не удивляется. Все нормально. Когда в духовной жизни человек хочет приобрести какую-либо добродетель и вдруг терпит неудачу, он тоже должен задаться вопросом - отчего с ним это произошло? В том ему и нужно исправиться. Допустим, я все делаю правильно, но у меня есть гордость. Вот и надо мне обратить внимание на борьбу с гордостью. Или: я все делаю правильно, но не имею достаточной ревности к молитве, молюсь рассеянно. Вот и надо себя понуждать к молитве. А мы не хотим сделать такого простого, элементарного вывода, который в миру сделали бы даже без всякой посторонней подсказки. И опять начинаем унывать вместо того, чтобы начать трудиться. Не получилось с первого раза - получится со второго, с третьего, вообще обязательно получится. Даже сама эта борьба, само понуждение себя к исправлению в том или ином отношении - уже приносит утешение и благодать в душу человека, в отличие от того, что бывает в миру. И что бы мы ни делали, где бы ни подвизались, всюду получаем пользу, утешение, поддержку и в конечном счете достигаем того, что наметили и к чему стремились.

Некоторые впадают в уныние и разленение, у них опускаются руки оттого, что они, как им кажется, слишком поздно приступили к духовной жизни - в среднем или даже преклонном возрасте. Но из церковной истории мы знаем, что некоторые люди начинали духовную жизнь именно в такие, уже немолодые годы, однако же высоко преуспевали. Наш почитаемый святой, который подвизался на Сибирской земле, Василиск Сибирский начал заниматься умным деланием в сорок лет. Конечно, он был подготовлен предыдущей жизнью: его очень смирили обычные житейские скорби, подвизался он и в пустыне. Но так произошло в его жизни, что некому было научить его умному деланию, потому что в то время в России, да и вообще по всему миру, умное дело было в забвении. И вот его же собственный ученик Зосима Верховский, может быть просто потому, что был более начитан в творениях святых отцов, стал говорить старцу об умном делании, а тот, послушав его, начал подвизаться и достиг высочайшего духовного преуспеяния. Повторяю, он начал в сорок лет. А мы унываем в свои двадцать пять: все пропало, ничего не получится. Древний подвижник благочестия Павел Препростый оставил жену, детей, пришел к Антонию Великому в шестьдесят лет и преуспел благодаря своему послушанию и ревности. Разные добродетели бывают у людей. Один - послушен, другой усердно занимается Иисусовой молитвой, но у всех обязательно должно быть одно общее качество - ревность. Так вот, ревность и заставила Павла Препростого отдаться в полное послушание Антонию Великому, и в шестьдесят лет он достиг столь великого преуспеяния, что изгонял демонов и совершал удивительные чудеса. Вы представьте себе: к нам в монастырь пришел бы шестидесятилетний дед, который всю жизнь проработал где-то в миру, вышел на пенсию и теперь просился бы сюда. Как бы мы к нему отнеслись? Сказали бы, наверное: "Ну ладно, попробуй, посмотрим, как у тебя получится". И вот этот дед стал бы чудотворцем. Известны случаи, когда люди приобретали благодать Божию очень быстро и в самых необычных условиях. Например, святитель Фотий, патриарх Константинопольский, который был избран на патриаршество из сенаторского звания. В умственном отношении это был удивительно способный человек - ученый, который прочитал огромное количество сочинений и составил собственную книгу - "Библиотека", где описал все прочитанные им и христианские, и богословские, и языческие, и художественные произведения (если не ошибаюсь, около 2000 наименований), причем каждой дал более или менее пространную оценку. Так вот, этот ученый человек сделал большую карьеру при императорском дворе. К сожалению, я не знаю, в каком возрасте его избрали в патриархи, но думаю, возраст у него был уже немолодой, потому что само изучение всевозможных наук, сама карьера должны были отнять много лет, притом требовалось приложить и немалые усилия. Может быть, он и не старался специально сделать карьеру, а просто желал добросовестно исполнять свои обязанности, но тем не менее к моменту его избрания должен был пройти какой-то значительный срок, то есть человек этот был, скорее всего, среднего возраста.

И управление всеми этими церквами и духовенством царствующего града доставляло Фотию множество забот. При этом он не забывал и своих научных занятий: он был большим книголюбом и чтение книг являлось для него величайшим наслаждением, он был первым из православных иерархов-богословов, который сам писал богословские труды. Однако именно во время своего патриаршества он стяжал дар непрестанной молитвы, как об этом говорит Паисий Величковский. Ему ничто не помешало: ни возраст, ни занятия (имею в виду управление патриаршей кафедрой), ни научные увлечения, которым он уделял немало времени. А ведь у него было много скорбей, так как в то время Церковь раздирало внутреннее нестроение и противники постоянно свт. Фотию противоборствовали; кроме того, происходила борьба с папизмом и он первым осудил ересь Filioque. И вот при такой занятости, при таких заботах и скорбях, человек нашел время для молитвы. Главное, что необходимо для молитвы, - это безмятежное состояние духа, а его-то он как раз как будто бы и не имел, однако все же приобрел непрестанную молитву. И возраст также не стал помехой.

Поэтому унывать оттого, что у нас есть какие-то внешние препятствия: возраст, сложившийся характер, привычки, страсти или какие-либо иные обстоятельства, - не нужно, это не предмет для уныния. Ничто внешнее по отношению к внутренней жизни - чем и является то, о чем я сказал, - не может нам помешать преуспевать духовно. Нам мешает собственное нерадение. Причину, вину всех своих бед нужно искать в себе самом. И этот путь самоукорения, самого настоящего, искреннего самоукорения, а не какого-то самооскорбления без веры тому, как ты сам себя называешь, делает человека действительно духовно плодоносным. А если мы будем поддаваться страсти уныния и впадать в разленение оттого, что что-то не так, как бы нам хотелось, то останемся бесплодными и в конечном счете потеряем именно мы, а не кто-то другой. Итак, по моему мнению, самая главная причина того, что мы поддаемся этой страсти, - наше нежелание трудиться. Поэтому мне очень нравится название, предлагаемое Григорием Синаитом вместо наименования уныния, - "лень". Противоположно лени, как известно, трудолюбие. Вот и нужно приобрести духовное трудолюбие. Труд - он, как говорится, труден. Мы можем не хотеть, но знаем, что это нужно, и, преодолевая усталость, иногда и боль, совершаем то, что нам необходимо сделать. Труд вызван необходимостью, не все мы делаем только с удовольствием. Труд по большей части приносит утешение только тогда, когда мы работу уже завершим и увидим ее результат. И даже приступая к какому-то делу с удовольствием, мы все равно поневоле сталкиваемся с трудностями и возникает желание его бросить. Вот представьте себе: хирург делает операцию, но она что-то затянулась, целых три часа идет, наскучило уже. Бросает скальпель: "Пусть кто-нибудь другой зашьет, а мне надоело, стоишь тут, уже вспотел весь". Что тогда будет? Вы поймите, что лень на послушании (в смысле работы) - это для души человека плохо, но гораздо страшнее - лень в отношении духовном. Если к ленивому в работе Господь, может быть, еще снизойдет и помилует, то для ленивого в молитве, в борьбе с помыслами, в борьбе со страстями выхода уже нет. И потому нам необходимо такое трудолюбие приобрести.

Надо уметь различать печаль о грехах и печаль неправильную. Печаль о грехах подает человеку ревность, духовную бодрость, делает его способным к трудам, тогда как ложная печаль, то есть уныние по поводу своих грехов, наоборот, приводит человека в состояние расслабления, делает его духовно и нравственно ленивым. Эти две вещи нужно очень четко и ясно различать. Тот, кто печалится о своих грехах, должен всегда помнить о конечной цели, о том, что хочешь не хочешь придется за них отвечать и необходимо очистить свою душу, подготовить ее к вечной жизни. Тот, кто об этом забывает, может, конечно, и от самого воспоминания грехов прийти в уныние и расслабление, сделать такой вывод, что раз у него ничего не получается, то никогда и не получится, что падения у него уже были многократные и выхода никакого нет, а поэтому бесполезно и работать. А тот, кто видит конечную цель, - как может успокоиться? Итак, самый главный вывод, который я хотел бы сделать, таков: уныние - это лень, лень к духовной жизни, лень к духовным трудам. Поэтому нужно приобрести духовное трудолюбие, которое в Евангелии называется понуждением: "Царство Небесное нудится" (Мф.11:12). Это понуждение необходимо на протяжении всей жизни, а не так, что сейчас ты все поняла, три дня потрудишься, а потом стимул к понуждению пропадет. Нет. Человек развивается и, в чем-то изменившись к лучшему, нуждается в том, чтобы вновь и вновь понуждать себя к достижению больших добродетелей. Так он неуклонно двигается к вечной жизни, достигая иногда самых возвышенных духовных результатов, самых прекрасных и, как ему казалось раньше, труднодостижимых добродетелей. Когда наши прародители пали, Господь сказал Адаму: "В поте лица твоего будешь есть твой хлеб" (Быт.3:19). В буквальном смысле эти слова относятся к обыкновенному человеческому труду, труду ради пропитания. Но в широком смысле их можно отнести и к духовной жизни. Преподобный Исаак Сирин говорит о том, что Господь наш Иисус Христос, проливая кровавый пот во время молитвы в Гефсиманском саду, заменил пот трудовой пoтом молитвенным. То есть ради вкушения духовной пищи, питающей нашу душу и укрепляющей ее для вечной жизни, мы должны теперь проливать пот в молитве подобно тому, как это сделал Спаситель; древняя заповедь осталась, но смысл ее отныне стал духовным. И если мы примем толкование некоторых святых отцов, что "хлеб насущный" в молитве "Отче наш" - это хлеб "надсущный" и "сверхсущественный", то есть, во-первых, Тело и Кровь Христовы, а во-вторых, вообще всякая духовная пища, насыщающая нашу душу, то и получится, что, действительно, ради вкушения этого духовного хлеба мы должны проливать и соответствующий пот. Конечно, это не значит, что надо в буквальном смысле слова класть столько поклонов, чтобы обливаться потом, хотя многие подвижники делали и это; думаю, что глубокий жизненный смысл заключается здесь в том, чтобы духовно трудиться так, как трудится человек, проливающий пот ради приобретения себе хлеба для пропитания. В миру сейчас все так трудятся. Мы же, оставив мир, потеряли всякий здравый смысл. Все, что у нас было: какие-то здравые представления, рассуждения, - мы отбросили и стали как бы совершенно ничего не понимающими людьми, забыв о том, что в миру-то мы трудились, что даже учась в школе или в институте и то нужно было какие-то усилия прилагать, а в монастыре мы почему-то прилагать их не хотим. Но ведь заповедь осталась та же самая, только в отношении другого предмета. Мы должны много трудиться. Трудиться с тем чрезвычайным усердием, какое имеет человек, во время труда своего проливающий пот.Вопрос. Батюшка, но ведь как бы человек сам себя ни понуждал, как бы ни трудился, все равно без благодати Божией он не сможет.Ответ. Мы сейчас говорим не об этом, а о том, что должен со своей стороны делать человек. Господь всегда готов нам помочь и уже как бы устремился нам на помощь, но мы сами не хотим ее принимать. А ты опять хочешь сказать, что Господь не помогает и поэтому у тебя ничего не получается. Мы пришли в обитель спасать свои души. Работаем же по необходимости, потому что должны сами себя обслуживать, зарабатывать себе на хлеб. Именно по необходимости. А в первую очередь мы должны изо всех сил трудиться над своим спасением. Нужно иметь трудолюбие, как вообще, так и в частных вопросах внутренней жизни, упорно трудиться: не получается сегодня, получится завтра. Надо искать причину, рассуждать - конечно, под руководством старицы, духовника, - искать загвоздку, устранять ее, вновь и вновь трудиться, трудиться и все. В конечном счете результата мы достигнем. Даже если он не будет каким-то особенным, сам труд также нам вменится, может быть, как бесстрастие или чудотворение, если только мы будем трудиться всю свою жизнь.Вопрос. Что означает совет архимандрита Софрония держать ум во аде? Речь идет о памяти смертной или в этом есть свои особенности? Могу себе представить, как держать ум на Страшном Суде, а как в аду - нет.Ответ. Это делание архимандрит Софроний получил от своего старца-руководителя преподобного Силуана, и оно подходит не всем. Это очень трудно, требуется руководство и, как мне кажется, высокое преуспеяние, поэтому мы лучше просто будем смиряться, каяться, понуждать себя ко всякой смиренной о себе мысли, и, кто знает, может быть, благодать Божия воздействует в том или ином человеке так, что он ощутит себя действительно достойным ада, а что точно обозначает "держать ум во аде", я, к сожалению, сказать не могу, потому что сам подобного не испытывал, не имею такого опыта, могу сказать даже обратное, что когда я, прочитав книгу "Старец Силуан", пытался ему подражать и опускать ум в ад, то у меня или вообще ничего из этого не получалось, или появлялось уныние, и я свои попытки оставил. часто подобное оказывается смиреннословием в плохом смысле слова, потому что одно дело искренне что-то о себе думать и иное дело повторять какое-либо изречение, которое до твоего сердца не доходит.Антонию Великому было некогда открыто, что один человек в Александрии, кожевник, преуспел больше, чем он. Тогда он пришел к нему и выяснил, что человек тот имел глубокое смирение и считал, что все в том городе за свои добрые дела спасутся, а только он один за свои грехи погибнет. И Антоний, как уже весьма опытный подвижник, оценил высокое его преуспеяние, значение его делания, происходившего от глубочайшего смирения, и сам стал ему подражать. Он также взялся за этот подвиг - от всей души считать себя погибающим, как бы приговорил сам себя к погибели. С тех пор эту мысль стали называть мыслью святого Антония. Спустя некоторое время, может быть через одно поколение монахов, некоторый подвижник, я забыл его имя, говорил о себе: "Кто ныне может носить мысль святого Антония? Впрочем, я знаю одного человека, который может это делать". подвижник, конечно, имел в виду самого себя, но из скромности или смирения не хотел сказать об этом вслух. То есть он считал, что в его время - а это был так называемый "золотой век" монашества - людей, способных носить эту мысль, уже не было. Это не значит, что люди не могли повторять слова святого Антония в уме. Да, мы можем их повторять. Но если мы искренне начнем думать о себе подобным образом, то придем в такое отчаяние, что не только не получим пользы, но можем и погибнуть от столь непосильного груза, от той духовной тяжести, взять на себя которую мы не способны. Вот что значит носить подобную мысль. Для этого нужно иметь благодать, силу духа. А если мы их не имеем, то она приведет нас не к спасению, а к погибели. Если уже в том поколении, в древние времена, в IV или в V столетии, подвижник считал, что нет людей, способных держать такую мысль, то что говорить про нас, которые плачут от того, что кто-то в келии хлопнул дверью. Какое уж там держать ум в аду. Нам бы ум в монастыре удержать, чтобы он куда-нибудь не улетел. Кроме того, нужно понимать такую важную вещь: делание прп. Антония или другое подобное - это еще не само смирение, но лишь средство к его достижению. Ведь самое главное - чтобы было смирение сердечное. Спаситель сказал: "Научитесь от Меня, яко кроток есмь и смирен сердцем" (Мф.11:29), и еще: "Из сердца исходят помышления злая" (Мф.15:19). Сердце - источник жизни человека. если человек сердцем в чем-то убежден, значит, он в этом убежден действительно. Если ты смиренный в сердце, значит ты действительно смиренный. Ты можешь не высказывать никаких мыслей, не иметь никаких образов, а смирение будет. И наоборот, ты можешь сколько угодно внушать себе, что ты прах и пепел, как говорил праведный Авраам, (Быт.18:27), или, как пророк Давид, что ты червь, а не человек (Пс.21:7), а на самом деле будешь думать: "Вот, я - червь, а не человек, поэтому я лучше всех этих людей. Ведь они так о себе не думают, что они черви, а не люди, зато я думаю, поэтому они черви, а я человек". И из этого можно сделать вывод, что не стоит себя вот так неразумно понуждать, но надо больше смиряться сердцем.Вопрос. Может ли быть послушнику венец от Бога, если у него еще нет настоящей борьбы со страстями?