Один из памятников этого периода - жанровая картинка "Сводня грустно за столом", навевающая ассоциации с "малыми голландцами", а сама навеянная визитами в дом терпимости известной Софьи Остафьевны и, соответственно, не ограничивающая себя в непечатных выражениях. Вещица эта блистательно забавна, а одно место - главное - просто уморительно:

Сводне бедной гость в ответ:

"Нет, не беспокойтесь,

Мне охоты что-то нет,

Девушки, не бойтесь".

Это не просто смешно - здесь вся соль картинки, обманывающей живописно подготовленное читательское ожидание. Гость, "хороший человек", который у "девушек" "как дома", нынче пришел совсем не за тем, за чем сюда ходят, нынче ему охоты что-то нет - просто заглянул, видно, на огонек, как бывает, когда некуда себя деть. И забавная картинка оканчивается тоскливо. Вот вроде бы и все.

Но "неохота" зазвучит иначе, если вспомнить еще раз тот текст, что приводился в связи с элегией "Под небом голубым...",- он относится к этому же году:

Весна, весна, пора любви,Как грустно мне твое явленье......Как чуждо сердцу наслажденье...Все, что ликует и блестит,Наводит скуку и томленье.Признание "Мне охоты что-то нет" представляется травестийным, пародийным вариантом того же мотива.В нашем контексте это и само по себе значительно - но как раз тут контекст может быть внутренне расширен. К жанровой картинке по времени вплотную примыкает другой опус: "Рефутация г-на Беранжера" - тоже шутка, но уже не из частной жизни, а в государственно-патриотическом духе: роскошная стилизация военного фольклора, грубого солдатского юмора, "разгулья удалого", для которого невелика разница между посещением борделя воспитанным человеком и "визитом" русских войск в Париж. Казалось бы, сверх временного соседства, две эти выходки ничто существенное не объединяет кроме яркой колоритности и юмора, да еще откровенной и функциональной нецензурщины,- но дело оборачивается иначе в виду VII онегинской главы.Ведь, как видели мы в своем месте, набросок "Весна, весна, пора любви" превратился во II строфу этой главы и определил тональность ее более чем печального начала. Что же касается ее эксцентрического финала: "Благослови мой долгий труд, О ты, эпическая муза... Хоть поздно, а вступленье есть",- то подчеркнутая шутливость ("Я классицизму отдал честь") здесь не более чем шутка, ибо правды в этом финале гораздо больше, чем пародии. В VII главе сюжет романа выходит на совсем новый уровень, обнаруживает и в самом деле эпический масштаб: сквозь историю частных лиц просвечивает тема судеб России - об этом явственнее всего говорит роль и место в главе образа Наполеона, темы двенадцатого года, пожара Москвы,- судеб, в которые вплетается судьба Татьяны. Этот-то исторический план и составляет основу "Рефутации...", которая, стало быть, находится в таком же пародийно-травестийном отношении к "эпическому" плану VII главы, заявленному в ее финале, как картинка из частной жизни "Сводня..." - к лирической теме, введенной одною из начальных ее строф. За двумя непристойными шутками - бездна серьезности.Это лишний раз говорит о том, что параллельные прямые у Пушкина, как правило, где-то пересекаются и что лирика периода, о котором идет речь, составляет тесное единство, где самое внутреннее и интимное неотделимо от внешнего и сверхличного.Впечатляющий пример - стихотворение, возникшее - если следовать академической традиции - между "Ангелом" и наброском "Весна, весна, пора любви". Это - "Какая ночь! Мороз трескучий",- вещь, содержащая не характерные вообще для Пушкина черты жестокого натурализма:Мучений свежий след кругом:Где труп, разрубленный сразмаха,Где столп, где вилы; там котлы,