Что с вами днем увижусь я

Достал серебряный карандашик и начал что-то рисовать на книге. Даринька увидала, что рисует "странную рамочку". Отложил книгу и сказал: "К вам я не заеду больше, не смею вас тревожить. Но хоть эти дни, последние, встречать вас можно?" Даринька сказала: "Я не могу вам запретить встречать". Он поклонился. "Да, - сказал он неожиданно, как будто вспомнил, - вы еще не забыли нашего плута, беднягу нашего Огарка? Вы улыбнулись не забыли! И он вас помнит. Помните, как он от приза отказался? Взглянуть хотите на прощанье?" Даринька кивнула, "в мыслях". И услыхала; "Завтра, в одиннадцать, я буду на проездке, у бульвара".

Было поздно. Вагаев попрощался. Даринька держала свечку. На залавке под шубами спала Анюта: забралась давно, боялась, как бы не прозевать такого гостя. Услыхав шаги, она вскочила и тыкалась спросонок. Вагаев накинул размашисто шинель, взял Анюту за нос, как на Рождество, и пошутил: "А, пуговка!" Даринька сказала: "Это сиротка". Вагаев дал что-то "на гостинцы". Даринька стояла на ступеньке и светила, Вагаев отпихнул парадное. "Ух ты, метель какая! - воскликнул он. - Горы навалило, посмотрите!" Даринька спустилась и увидала большой сугроб за дверью. "Моего Андрея, должно быть, замело, сказал Вагаев, - я его там оставил, к вам не проехать". - "Я так люблю метель!"- восторженно сказала Даринька. Она поставила подсвечник на ступеньку, сошла и выглянула в переулок. Вагаев стоял в сугробе. "Простудитесь" - сказал он нежно, подошел к Дариньке - хотел укрыть ее шинелью. Даринька испугалась и убежала на ступеньки. "Чего же испугались?" - говорил Вагаев. Даринька светила сверху. "До завтра?.." Она кивнула. "В метель, от вас Покойной ночи!"

Даринька стояла у окна, смотрела, ничего не видя. Хотелось побежать куда-то. Узнала ландыши, склонилась Сильно они пахли, от тепла. Сорвала цветочек, прикусила. Увидала книгу на столе, забытый карандашик. Вспомнила: "Про шарфик-то забыла!" Прочла на книге: "Дари", "Дари", "Дари", "Да", "Да" - но всей странице. Увидала - "рамочку", - черная рамочка на белом, и в ней стихи: "Я знаю: век уж мой измерен" Положила ландышек на это место, закрыла книгу. По зале прыгала Анюта, говорила - давилась счастьем: "Кра сенькую дали с ума-а сойти-и!.." Даринька метнулась к окнам, пригляделась "Скорей, Анюта побежим!" Накинула шубейку: скорей, скорей!.. Анюта прыгала по зале, совала ногу в валенок. "Барыня, что ж без сапожков-то!.." - "Скорей, скорей!.."

Они прошли парадным, притворили, примяли снегом. Кому войти, метель такая. В сугробах заметало дыры от шагов. Весь переулок завалило, не проехать. Захватывало дух, давило, с ног валило. Они остановились, отдышались. Бухало в садах, ходило ветром. На углу, к бульвару, было глухо, ни души, Сыпало снегом, мелким, спорым. Так всегда, когда метель взялась надолго.

XXIV ИССТУПЛЕНИЕ

Начались, как называла их Даринька, "дни безумия". Виктор Алексеевич говорил скорбно - "дьявольские дни", разумея под этим и с к у ш е н и е. После Даринька ужасалась, как могло случиться, что она все забыла и предалась п р е л е с т и. О том, что было с ней в те дни, она говорила, с недоумением: "Я себя не с л ы ш а л а, как во сне".

Виктор Алексеевич рассказывал об этом взволнованно:- Мою петербургскую "историю" я не могу оправдывать "искушением". Для "искусителя" я тогда не представлял никакой цены. Но Даринька, целомудренная и стойкая в чистоте, являлась ценнейшим призом - говорю это совершенно убежденно, - и ей выпало и с к у ш е н и е. С ней случилось, как говорят подвижники, "помрачение": ее душа у с н у л а. Это было как бы п о п у щ е н и е, "во испытание", - и это было н у ж н о. Страстное увлечение народ мягко определяет - "души не слышать". Подвижники именуют жестче: "озлобление плоти" или "распаление страстей". Даринька говорила: "Я ужасалась - и бежала навстречу п р е л е с т и", "вся я была р а з ъ я т а, как в страстном сне". Тут - явное искушение. Иначе нельзя понять, как она, целомудренная, смиренная - в ней ни на мизинчик не было ничего от "вакханки"! - могла до того забыться, что с а м а б е ж а л а навстречу прелести. И это в такое время, когда и менее стойкие воздержались бы. Вспомните: только что скончалась матушка Виринея, только что упало на голову "проклятие", моя "измена", соблазны и подходы сводни и вдруг, смиренница!.. Пушкин дал поразительные образы "вакханки" и "смиренницы" в стихотворении: "Нет, я не дорожу мятежным наслаждением" Помните - "О, как милее ты, смиренница моя. О, как мучительней тобою счастлив я, когда Ты предаешься мне нежна, без упоенья. Стыдливо-холодна" Даринька была воистину "смиренница". И вот смиреннице и выпало искушение.Анюта говорила, что насилу упросила Дариньку вернуться: "Так, в одних башмачках, и гуляла барыня в снегу, все ахала: Ах, еще немножко походим, метель какая!" Анюта даже заплакала, боялась, что они с барыней замерзнут. Даринька тут опомнилась, прижала ее к себе: "Заморозила я тебя, бедняжку!" И они вернулись. Даринька в сенях еще услыхала ландыши, вбежала в залу, припала к ним, целовала и осыпала снегом. Анюта напугалась, как бы опять не случилось с Даринькой. как вчера, и позвала тихонько: "Барыня, не надо покушали бы чего". Она помнила, как Прасковеюшка сокрушалась, что Даринька ни крошки сутра не съела. Даринька увидала глаза Анюты, и ей показалось, что Анюта з н а е т. Она обняла ее, страстно прижала к себе, как самую родную, и Анюта шепнула жалостливо: "Бог милостив". Это жалеющее "Бог милостив" согрело Дариньку, она скинула шубку, оттопала с башмачков снег и пошла за Анютой в кухню.В кухне было тепло, уютно, густо пахло щами со свининой, и этот жирный запах напомнил Дариньке, как были они в "Молдавии", ели щи и Вагаев так бережно объяснялся с ней. Дариньке захотелось есть. Она вынула из печи чугунчик, налила в миску горячих щей и, обжигаясь и топоча, стала хлебать с Анютой деревянной ложкой, как когда-то в монастыре. Анюта ела и все любовалась на красненькую, которую дал Вагаев, разглаживала ее и нюхала и вдруг, хитро взглянув на Дариньку, шепнула: "Это ухажитель ваш, барыня?" Даринька смутилась: "Что ты, какие глупости" - и ушла в комнаты.В том, что шепнула девочка, было приятно-стыдное. Даринька помнила взгляд Вагаева, как светила ему на лестнице, а он снизу смотрел на нее блестевшими глазами и говорил странным голосом, "не своим": "Простудитесь чего же испугались?.." Помнила, как хотел ее запахнуть шинелью, слышала его голос: "Я люблю вас Дари моя!" - видела его руку, чертившую на книге. Она взяла Пушкина, перечитала все "Дари" и "Да", которыми он исписал страницу, закрылась книгой и вспомнила: "Я знаю: век уж мой измерен" Не могла вспомнить дальше и прочитала, в траурной рамочке:Но чтоб продлилась жизнь моя,Я утром должен быть уверен,