Я себя разжигала мыслями, - писала она в записке к ближним, - припоминала самое искушающее, что читала в Четьи-Минеи о Марии Египетской, о преподобной Таисии-блуднице, о мученице Евдокии, яже презельною своею красотою многия прельщающи, аки сетию улови, о волшебной отроковице-прелестнице Мелетинии на винограднике, о преподобном Иакове-Постнике, о престрашном грехе его. В грехах их искала оправдания страстям своим и искушала Господа. Я распалялась дерзанием пасть всех ниже, грехом растлиться и распять себя покаянием. Но Господь милостиво послал мне знамение-крестный сон, и я постигла безумие свое и утлое во мне. Приближалось последнее испытание.

Даринька услыхала за окошком - хрустело снегом, и почувствовала, что это о н. Она потушила лампочку и заглянула. В сугробе стоял Вагаев, в размашистой шинели, смотрел к окну. Ее толкнуло в глубь комнаты, словно пронзило искрой. Вспомнилось, как недавно он так же стоял в снегу, чтобы только взглянуть на ваши окна. Она затаилась и смотрела. Вагаев шагнул и постучал по стеклу, чуть слышно. Она не отозвалась, таилась. Думала: Что же это ночью, пришел, стучится это только к т а к и м приходят ночью Увидела, как он пошел. Тихо открыла форточку и слушала, как хрустит по снегу.

Утром Вагаев ждал ее у переулка на лихаче. Даринька была в ротонде и модной шляпке, придававшей задорный вид. Он встретил ее почтительно, восхитился, как она ослепительна сегодня, бережно усадил, склонился поцеловать, по Даринька пугливо отстранилась: нет, нет Но почему же вчера?.. Вчера?.. такая была метель она ничего не помнит. Он посмотрел недоуменно и предложил поехать в Зоологический, там гуляние, катание с гор. Можно? Она кивнула. То, что было вчера, казалось совсем не бывшим. То было г д е-т о, совсем н е з д е с ь.

Метель утихла, проглядывало солнце. Вдоль улиц лежали горы снега, ползли извозчики. Вагаев теперь был тот же, смущающий, о п а с н ы й, - не тот, что вчера, в метели. Даринька чувствовала себя смущенной: хорошо ли это, что едет с ним? Он ее спрашивал, как она себя чувствует после вчерашнего приключения. Она сказала: Будто во сне все было. Он с удивлением повторил: Во сне?.. - и показалось, что он недоволен чем-то. Вспомнила про цветы, поблагодарила и сказала, что это ее стесняет. Тут что-нибудь дурное? - спросил Вагаев. - Может подумать Карп? Она поняла усмешку. Да, и Карп, и это меня стесняет. Он склонился подчеркнуто. Ей стало его жалко, словно его обидела. Чтобы о чем-нибудь говорить, боясь, что начнет говорить Вагаев, она сказала, что получила письмо из Петербурга: Виктор Алексеевич приезжает на этих днях, пишет, что так соскучился А вы? - спросил с холодком Вагаев. И я - сказала она просто. Значит, ничего не меняется, по-старому?.. - Не знаю - сказала она, вздохнув.

Зоологический сад весь был завален снегом, но народ подъезжал под флаги. В высоких сугробах извивались посыпанные песком дорожки. В занесенных, пустынных клетках уныло серели пни, перепрыгивали снегири, сороки. С высоких тесовых гор, под веселыми флагами, с гулом катили дилижаны, мчались под зелеными елками на снегу. На расчищенном кругло льду вертко носились конькобежцы, заложив руки за спину, возили на креслах детей и дам, под трубные звуки музыки. Вагаев предложил Дариньке - на коньках? Но она каталась еще плохо, - стыдливо отказалась. Он снял в теплушке шинель, надел серебряные коньки, усадил Дариньку на кресло с подрезами и погнал по зеленому льду так быстро, что замирало сердце. Потом показал искусство, резал фигуры и вензеля, делал волчка, вальсировал, и все на него залюбовались. Он был в венгерке, в тугих рейтузах, в алой, как мак, фуражке, красивый, ловкий. Когда они шли к горам, на пустынной дорожке, за сугробом он смело поцеловал ее. Она испуганно на него взглянула, хотела что-то сказать ему, но тут подходила публика, и все закрылось.

Катались с гор, рухались на раскатах, ухали. Катальщики почуяли наживу, старались лише. Довольно дилижанов, санки! Даринька оживилась, забывалась. Страшно было ложиться на низкие, мягкие американки, стыдно было приваливаться к н е м у на грудь, запахивать открывавшиеся ноги, жутко - в самом низу, на спуске, в вихре морозной пыли, стыдно и радостно было слышать, как крепко правит его рука, как держат и нажимают ноги. Еще? Еще. Вагаев шептал: Чудесно? Чудесно, да. Все забывалось в вихре. Вагаев горел в движениях, сжимал все крепче. Радостно было чувствовать, что он здесь, - не страшно. Вагаев правил уверенно. Все-таки раз свернулись, весело испугались, извалялись. Еще? Еще

После катания поехали в Большой Московский, - хотелось есть. Слушали новую машину, огромную, как алтарь, в меди и серебре. Играла она Лучинушку и Тройку. Вспомнился музыкальный ящик. Им подавали растегаи, стерляжью уху и рябчиков. Пили шампанское и кофе. Чудесно куда теперь? Завтра опять на горы?.. Последний день. Пошли дороги? - Говорят, кажется

Лихач прокатил Кузнецким. После двух дней метели было особенно парадно, людно. Разгуливали франты, в пышных воротниках, в цилиндрах. Показывали меха и юбки бархатные прелестницы, щеголяли нарядные упряжки, гикали лихачи, страшно ныряя на ухабах, дымом дымились лошади. Побывали у немца на Петровке, выпили шоколаду и ликеру, зашли к Сиу. Поглядели чудесные прически, - забывчиво потянула Даринька. Это бы вам пошло! - Даринька разгорелась, разогрелась. Подарите мне этот вечер, - просил Вагаев, - завтра последний день я не могу поверить не видеть вас!.. Пошли дороги?.. - Да, кажется Завтра, последний день Где же ее увидит?.. Может быть, в цирк сегодня или в театр?.. Кажется, Травиата. Виолетта несчастная, любовь. Подарите?.. В глазах Вагаева блеснуло. Дарите, да?.. - умолял он, выпрашивал. Я не знаю - взволнованно говорила Даринька. - Я не знаю, чего вы хотите от меня не знаю" - "Вас, - тихо сказал Вагаев, - единственную, всегда и безраздельно". - "Но это невозможно?.." - вопросом сказала Даринька и узнала скрипучий голос: "Прелесть моя, жемчужина!"У Большого театра неожиданно встретили барона. Он был в балете, на утреннем спектакле, смотрел "Дочь фараона". Был возбужденно весел, сипел сигарой, дышал вином. Барон закидал вопросами, льнул и лизал глазами. "Ну, не скучаете? а Виктор гуляет в Петербурге? Дима успешно развлекает? Гусары знают, как развлекать прелестных Стойте, кажется, маскарад сегодня было назначено 2-го, из-за метели отменили Эй, шапка бал-маскарад в Собрании?.." - "Так точно-с, ваше сиятельство, 4-го, сегодня-с!" Не поехать ли в маскарад? Никогда не бывали в маскараде! В Благородном собрании, ни разу?! Но это же ужасно!.. Барон убеждал Диму: бесчеловечно, непозволительно, преступно, не показать Дариньку Москве не показать Дариньке Москву! Вагаев улыбался. У дядюшки превосходная идея! Совсем семейно, с почетным опекуном, с эскортом можно? Платье? Сейчас же к Минан-гуа, огромный выбор, и маскарадные. Даринька растерялась, не решалась. Можно и домино, и стильное, и Барон уверял, что святки на то и созданы, чтобы маскарады женщины расцветают в маскарадах. Надо всего попробовать. Один раз в жизни даже и мона Барона звали. Он не хотел и слушать отговорок, взял "честное слово женщины", что Даринька непременно будет. "Дима же завтра уезжает, можно ли быть такой жестокой?!""Чудесно! - восторженно говорил Вагаев. - Вечером слушаем Травиату. Вы не слыхали Травиаты!.. Вы не можете отказать, не можете" Он поманил посыльного и заказал ложу бенуара. Блестящая идея! Даринька восхищалась платьем?.. "Помните, на портрете, моя бабка в Разумовском? Еще вы сказали: Какие были платья? Такое будет!"Лихач подал. Они покатили на Кузнецкий, на Дмитровку. Опять помело снежком.- Даринька потеряла волю, рассказывал Виктор Алексеевич. - Восторженная ее головка закружилась. Конечно, особенного чего тут не было, если отбросить щепетильность. Платье для маскарада Ее одевали для веселья, выбрали на прокат "эпоху". Святочная игра. Дариньку это закружило. И все устроилось. Они достали в шикарном французском "доме", у Минангуа ли или у кого там чудесное платье, "для императорского маскарада", воздушное, бледно-голубого газа, в золотых искорках и струйках это, как называется "ампир", талия под самой грудью Помните, на портрете, Жозефина? Начала века, с пеной оборок, рюшей, какое надевали прелестные наши бабушки. Даринька покорялась с увлечением. Романтическая затея эта ее очаровала, усыпляла. Вызванный куафер с Кузнецкого, мэтр и Москвы, и Петербурга, творивший свои модели, убиравший высокую знать столиц, показал высокое свое искусство. "Матерьял" поразил его богатством, он, говорила Даринька, прищелкивал языком, замирал над ее головкой со щипцами и повторял: "Тут есть над чем поиграть, с такими в о л о с т я м и, для весь Париж!" Даринькой овладели, сделали из нее "мечту". Так говорил Вагаев. Этот, единственный в жизни, "маскарад" Даринька вспоминала с горьким каким-то упоением. Когда ее всю "закончили" и она увидела себя зеркальной, снятой с чудесного портрета, у нее закружилась голова. Закружилась она у многих. Она была подлинная графиня Д., воскресшая, "непостижимая", как писал в "Современных известиях" хроникер в отчете. Явилась "царицей маскарада, мимолетной"Вагаев приехал за ней в карете, чтобы везти в театр, и был ослеплен "видением": она "светилась".XXVII МАСКАРАД