Аксиомы религиозного опыта.Том 1
Да, право на веру предполагает и право на неверие; свобода видения - есть свобода увидеть и не увидеть; а увидев, - принять и не принять а приняв, - исповедовать вслух и не наименовать. Только право на невидение дает настоящую свободу видения. Не видящий Бога достоин сожаления и любовной помощи, ибо он пребывает в темноте. Но заставить его узреть и принять Бога невозможно. Узреть и принять Бога он может только свободно, лично и самостоятельно. Только тот свободен в своем видении, кто имеет право и возможность оказаться "свободно-невидящим". Нельзя запрещать религиозную темноту, слепоту, немощь, тупость или бездарность. Нелепо наказывать того, кто религиозно слеп, хотя столь же нелепо доверять ему такие общественные функции и обязанности, которые предполагают в человеке религиозную зрячесть и веру. Постыдно и нелепо заставлять неверующего человека притворяться видящим и верующим. Релилюз- ное видение - невынудимо. Можно и должно помогать невидящему, чтобы он стал видящим. Но "запрещать" безредигаозность, безбожие или нигилистическую пустоту и бесплодность души - было бы делом безнадежным; с безбожием необходимо бороться, но не запретом и не карами.
Кто гонит религиозного слепца, тот пытается принудить его - или к религиозному прозрению, или к религиозному притворству: первое - безнадежно; второе - противодуховно и безнравственно. Но тот, кто гонит верующего за его веру, тот отрицает религиозную свободу вообще, не только применительно к другим, но и применительно к самому себе. Он лишает и самого себя права на свободу и должен готовиться к тому, что меч гонения и искоренения падет на его собственную голову: сегодняшний гонитель готовит сам себе искоренение на завтра...
Религиозное гонение есть посягательство на убиение религии. Это посягательство стремится не опровергнуть воруемое содержание, а удушить человеческую религиозность. Это удается ему у мало- верующих (т.е. в сущности - у неверующих, еще неуверовавших, или уже утративших веру); но у верующих - никогда... бязода возникают своеобразные последствиям а именно - слабые отпадают, сильные - крепнут; происходит отбор, как бы провевание и отсеивание человеческого материала. Чем больше трудностей преодолевает верующий, тем укорененное становится его религиозность. Сильные отбираются духовно, очищаются, закаляются в огне, смыкают свои ряды и образуют подлинную, апостольски подготовленную и призванную религиозную общину. Подобно тому, как пожар может повести к "украшению" города, так гонение может повести к возрождению религиозной жизни и укреплению церкви. Ибо верующие, отстоявшие свою свободу в Боге, становятся автономно-верующию победителями их религиозность приобретает истинные черты духовности и оказывается окрепшей, "потенцированной" и подлинно реальной
Человеческая религиозность не всегда имеет характер личной самостоятельности; бывает "религиозность" навязанная, вынужденная, но лично не принятая и не осмысленная. Это есть и до ныне психологический и исторический факт. Но призвание всякой веры состоит в том, чтобы стать лично принятой, самостоятельной и свободно укорененной (автономной) верой. Ибо автономная вера, к которой всегда стремились все великие пустынники и молитвенники, - при прочих равных условиях выше гетерономной.
Поэтому всякая власть, - церковная или государственная, конфессионально-связанная или безбожная, - совершает величайшую, духовную и культурную ошибку, пытая втиснуть религиозную жизнь людей в форму принудительную, - все равно, в принудительное вероисповедание, ила в принудительное безбожие. Ибо принудительное безбожие по самому существу своему ведет не к безверию, а к вере в систему земных, ничтожных, пошлых и не заслуживающих веры содержаний. (см. мою книгу "Путь, духовного обновления", главу первую. А также мою речь "Кризис современного безбожия".) Всякое религиозное принуждение, - даже принуждение к истинной вере, - повреждает духовность человека и умаляет силу, искренность и цельность его веры Оно как бы разбивает тот сосуд, в который вливает свое вино; а сосуд, не способный держать доверенное ему вино есть ненадежный и негодный сосуд.
Гонение во всех случаях и при всех положениях ведет к подрыву и ослаблению самой преследующей власти, ибо оно закаляет непокорных, делая их врагами, и деморализует покорных, делая их рабами. Нелепо строить церковь на врагах и на рабах. Погибельно утверждать государство на враждебном и на рабьем правосознании. Ибо враг есть вечный вредитель, а раб есть готовый предатель...
Самый успех религиозного гонения есть опасность для гонителя: ибо масса, прошедшая через вынужденное отречение и поддавшаяся ему, впитавшая в себя атмосферу страха, угроз и казней, возросшая на лжи и симуляции, - становится в религиозном, моральном, культурном и политическом отношении чернью - пребывает в духовном растлении и есть мнимая величина перед лицом Божиим. И государство, состоящее из такой черни, лишено внутренней, духовной спайки и верности: оно подобно дому, построенному из пустых кирпичей, или источенному в своих бревнах термитами... Насилующая власть есть тираническая власть над рабами и будет однажды продана ими, свергнута и поругана, как это бывало в истории Рима и Византии.Вот почему всякая церковь, чтобы жить и крепнуть, должна культивировать свободный и лично-самостоятельный религиозный опыт, воспитывая его в своих приверженцах и предоставляя такую же свободу своим противникам, как имеющим однажды в будущем свободно принять ее веру. Доброму винохозяину нужны не разбитые, но цельные кратеры. Истинному пастырю необходимы души искренние, цельные, бесстрашные, свободные и сильные. А автономно и искренно неверующий ближе к религиозному прозрению, чем гонимый безбожник и преследуемый до ожесточения невер.4. О религиозной гетерономииРелигиозно-веровать можно только "самому" и "заменить" или "подменить" в этом индивидуальную человеческую личность не может никто. Живой и глубокий смысл религии состоит в том, что человек сам свободно, добровольно, искренне и цельно обращается к Богу. Именно это нужно человеку. И именно это и только это нужно Богу. Это есть то, чего каждый из нас должен желать для себя, для своих детей и всех остальных со-человеков. Но именно в этом и состоит сущность религиозной автономии.Автономия духа есть необходимая "личная форма" всякой настоящей религиозности. Можно было бы придать этому суждению самую острую форму: вне духовной автономии - вместо религиозного опыта будет только его приближенное или искаженное подобие. Иными словами: мера автономности есть мера религиозности. Это не значит, что автономность есть единственная мера религиозности. Она не есть мера истинности содержания, но только мера духовности акта (См. об этом в дальнейших главах.) Однако и в качестве такой меры она не единственна: ибо есть еще иные, важнейшие и глубочайшие меды актовой подлинности, для которых она есть только входная дверь. (См. главу шестую "О предметности религиозного опыта".) Субъективность, духовность и автономность суть как бы условия вхождения в религию, как бы первые вводящие колонны храма. Их не следует переоценивать: они не составляют самого святилища. Но их нельзя миновать, или обойти, или замолчать, или "отменить"; нельзя сделать вид, будто они не существенны, будто в религии "можно и без них". Психологически и исторически - конечно, "можно"; но духовно и религиозно это будет снижением, искажением и утратой.Согласно этому соотношение между автономией и гетерономией может быть определено так.Тот, кто практикует и отстаивает гетерономию, тот признает автономию несущественной или ненужной. И наоборот, кто настаивает на автономии, тот признает гетерономию искажающей и нежелательной. Ибо если автономия веры составляет существенную черту подлинного духовно-религиозного акта, то гетерономия делает религиозность человека состоянием не-духовным: говорить о "гетерономной" религиозности можно только с точки зрения психологии и истории верований. Иными словами: восхождение с подлинной религиозности есть или полное преодоление гетерономности, или постепенное вытеснение гетерономности - автономностью.