Творения
Уже в то время у него проявился живой интерес к хронологии, которая из чисто технической дисциплины давно превратилась в предмет ожесточенных споров между различными церквями и сектами. Незадолго до того в западной церкви утвердилось новое летосчисление от Рождества Христова, сменившее прежнее «от сотворения мира», а также принятую в позднеримский период эру Диоклетиана. Остро стоял и вопрос об исчислении Пасхи: хотя Христово Воскресенье везде отмечали в воскресный день после первого весеннего полнолуния, дата последнего определялась по–разному. Завязался спор между Римом и кельтскими церквами (ирландской и бриттской), причем прежде всего речь шла не о богословских тонкостях, а о вопросе юрисдикции. Борьба кельтов за свою самостоятельность длилась до конца VIII в., и Беда в ней решительно принял сторону Рима. Одно из первых его сочинений «Книга о временах» (De temporibus liber), написанное около 703 г., было посвящено защите нового летосчисления и римской Пасхи. В книгу входила так называемая «Малая хроника» — краткий перечень исторических событий, образцом для которого была «Хроника» Проспера Аквитанского. Беда дополнил ее сведениями из истории Британии и исправил некоторые даты Проспера по работам других авторов. В небольшой по объему хронике были впервые применены принципы, которые позднее легли в основу «Церковной истории народа англов», а также «Большой хроники». Последняя входила в состав написанного в 726 г. сочинения «О шести возрастах мира» (De sex aetatibus mundi); в нем Беда подошел к истории более философски, восприняв ее не как механическую последовательность событий, но как смену эпох, ведущую к наступлению Царства Божьего. Впервые эту концепцию блаженного Августина пытался воплотить в жизнь Павел Орозий в своей «Истории против язычников», но именно Беда сумел приспособить ее к новым историческим реалиям. Недаром его принципы, как и приводимые им факты, были использованы составителями последующих мировых хроник и национальных историй–Павлом Диаконом, Оттоном Фрейзингенским и др.
С историей смыкалась и другая отрасль научных занятий Беды–экзегетика. Изучая библейские тексты, он не только старался раскрыть их аллегорический и моральный смысл, но и исследовал, насколько мог, их конкретно–историческое содержание. Более традиционный подход он проявлял в области агиографии; его «Мартиролог», а также жития Феликса Ноланского и св. Кутберта написаны в строгом соответствии с канонами подобных сочинений. Подчинено канонам и поэтическое творчество Беды на латыни, от которого сохранился только гимн королеве Этельфрите, вошедший в текст «Истории». Однако он писал стихи и на родном языке и хорошо знал традиционную поэзию англосаксов, о чем свидетельствует его ученик Кутберт [11]. Он же приводит единственное известное нам англосаксонское стихотворение Беды («Предсмертную песнь»), которое дает представление о поэтическом даре автора. Можно только пожалеть, что Беда не оставил труда по англосаксонской поэзии, подобного его первой работе «Об искусстве стихосложения». Кажется, не было тем, которые его не интересовали; среди его сочинений–труд «о природе вещей», книга о правописании и книга о святых местах, представляющая собой переработку работ Адамнана и Гегесиппа.
Но особенное внимание Беды привлекали две темы: история его народа и история церкви. О присутствии первой из них в его творчестве до «Истории» мы можем судить лишь по косвенным признакам, зато вторая являлась для него главной. В рамках исторической концепции автора интерес для него представляло не «темное» языческое прошлое англов, а их включение в христианский универсум, в котором все народы движутся к единому Царству Божию. Именно поэтому он прежде всего проявлял интерес не к славным деяниям королей, а к «мирным подвигам» святых, особенно английских. Около 721 г. по заказу монахов Линдисфарна он составил в стихах и прозе житие знаменитого подвижника св. Кутберта. Следующий опыт отличался существенной новизной: около 726 г. была написана «История аббатов монастырей Уирмут и Ярроу», в которой впервые в рамках житийного жанра рассматривалась история отдельного монастыря на протяжении пятидесяти лет.
Следующим шагом на пути осмысления прошлого стала «История». Она писалась несколько лет и была закончена в 731 г., хотя отдельные дополнения, возможно, вносились автором и позже. Важно отметить, что многие видные представители английской церкви сознавали потребность в написании истории острова и оказывали Беде всяческую помощь. Прежде всего это был Альбин, аббат монастыря Петра и Павла в Кентербери, и лондонский священник Нотельм, впоследствии архиепископ Кентерберийский. Они лично или в письмах передавали автору сведения по истории церкви в разных областях Англии; кроме того, Нотельм отправился в Рим и вывез из папского архива копии писем и других документов, имевших отношение к английской церкви. Среди информаторов Беды были также епископ Винчестера Даниэль, монахи Ластингемской обители и некий аббат Эси, не говоря уже о «множестве очевидцев» из его родной Нортумбрии. Скорее всего, он пользовался также данными монахов Линдисфарна, которые ранее предоставляли ему сведения для жития св. Кутберта. Возможно, с ним сотрудничал и аббат знаменитого островного монастыря Иона Адамнан.
Личные впечатления автора почти не отразились на страницах «Истории». Мы знаем, что Беда посещал Линдисфарн, Рипон и, возможно, Йорк, но вряд ли он хоть раз покидал пределы Нортумбрии. Вся его жизнь прошла в стенах монастыря, и он вполне осознавал недостаток своего житейского опыта. Так, в комментарии на Книгу Царств он писал о двух женах Саула:»Как может судить об этом тот, кто не был женат даже на одной?» [12]. Однако монастырь в то время представлял большие возможности для познания различных сторон жизни, и Беда использовал их в полной мере. Из его сочинений вытекает знакомство со строительным и плотницким делом, кулинарией, ювелирным мастерством. Уже говорилось о его музыкальных способностях и о знании латинской и англосаксонской поэзии. Он всегда интересовался языками, о чем говорят многочисленные переводы имен и названий на страницах «Истории», и, возможно, знал кроме латыни еще ирландский и основы греческого. Его латинский язык почти безупречен по четкости грамматических конструкций и простоте лексики и выгодно отличается от искусственного стиля позднелатинской поэзии, перегруженного метафорами и сложными фразами. В своем языке, как и в стиле, он ориентировался на латынь поздней Империи (прежде всего на язык «Вульгаты» св. Иеронима) и в отличие от французских и немецких авторов последующего периода, да и более раннего времени, почти не употреблял варваризмов.
«Стиль–это человек», и по стилю «Истории» мы можем многое узнать о ее авторе. Он был трудолюбив, рассудителен, не чужд юмора, в чем–то критичен, а в чем–то легковерен и подвержен предрассудкам своего времени. Он превосходно строил повествование, но в разговорах на любимые темы–особенно о хронологии–порой увлекался и делался слишком многословным. Он был довольно терпим и объективен, однако всегда принимал сторону Римской церкви против любого признака ереси. Выходец из простонародья, Беда неуютно чувствовал себя в королевских дворцах. Конечно, он пишет о войнах и интригах королей, но, в отличие от царедворца Григория Турского, не проявляет достаточного знания дела и главное–интереса. Куда больше его занимают подвижнические деяния Кутберта, видения простого монаха Пектельма, поэтический дар пастуха Кэдмона.
Не следует, однако, думать, что священник из Ярроу был анахоретом, целиком погруженным в научные занятия. Его живо интересовало положение Англии и английской церкви, которое он считал угрожающим. Одной из целей «Истории» было пробуждение не таких уж далеких воспоминаний о прежних святых и противопоставление их «теплохладным» современникам Беды. И свидетельства историков, и археологические находки говорят о значительном богатстве, накопленном английской церковью к началу VIII в. Неизбежными следствиями стали отрыв церковной верхушки от паствы, торговля должностями, моральный упадок. Обо всем этом с гневом пишет Беда в письме к епископу Йорка Эгберту. Но он не только обличает–он дает советы и даже требует, угрожая всесильному прелату судом Божьим. И тот слушается–некоторые предложения Беды были учтены в решениях ближайшего церковного собора. По этому факту, как и по тому, сколько людей помогали скромному священнику писать «Историю», можно судить о его подлинном влиянии на церковную жизнь того времени. Достаточно сказать, что весь VIII в. английскую церковь возглавляли ученики самого Беды или его близких знакомых.
Неудивительно, что еще до ухода Беды из земной жизни его окружал ореол святости. Об уважении к нему монахов Ярроу говорит письмо Кутберта, а также легенды, бытовавшие в Нортумбрии; одна из них–о том, как Беда читал проповеди волнам–отразилась в стихотворении Я. П. Полонского [13]. После смерти Беды, наступившей 27 мая 735 г., его известность быстро перешагнула границы Англии и достигла континента вместе с англосаксонскими миссионерами. Его высоко ценил Алкуин, ученик Эгберта и виднейший деятель Каролингского возрождения; в своей «Истории архиепископов Йорка» он именует Беду «наш господин и покровитель» [14] и пишет о чудесах, сотворенных его мощами. В 819 г. частицы этих мощей и мощей святого Кутберта были перенесены в германский монастырь Фульда, основанный англосаксом Винфридом–Бонифацием. Чуть позже Нотгер Заика из монастыря Санкт–Галлен называл Беду «новым солнцем Запада, призванным осветить целый мир» [15]. Еще до этого Ярроу был сожжен скандинавами, и останки Беды перенесли в укрепленный монастырь Дарэм, где они покоятся до сих пор.Вскоре после смерти, а возможно, и при жизни Беда получил звание Достопочтенного (Venerabilis), которое обычно прилагалось к ученым богословам и историкам церкви. Это звание сопутствовало ему в течение веков вместе с другим титулом-»учитель церкви» (magister ecclesiae). Официальной канонизации Беды препятствовало отсутствие явных свидетельств о чудесах, совершенных им при жизни, а также о необычных явлениях, связанных с его мощами. Только в 1899 г. папа Лев ХIII г. объявил Беду святым и назначил на 27 мая день его памяти. Англиканская и другие протестантские церкви не признали этого решения и по–прежнему именуют Беду Достопочтенным.II. «История» и историяВ предисловии к своему главному сочинению Беда писал, что он руководствуется «истинным законом истории» (uera lex historiae). Представления об этом законе он заимствовал у римских историков, прежде всего у Тацита, который писал: «Я считаю главнейшей обязанностью анналов сохранить память о проявлениях добродетели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве» [16]. Однако в отличие от сочинений Тацита или Светония «История» представляет собой не просто галерею добрых и злых деяний; согласно христианской концепции линейной истории она выстраивает эти деяния в единую цепь, ведущую к конечной цели–спасению человечества во Христе. Этому принципу подчинена и модель сочинения Беды. Многие ученые отмечали двойную парадигму «Истории»; с одной стороны, она опиралась на «всемирные хроники» Павла Орозия, Проспера Аквитанского и Евсевия Кесарийского, с другой–на «Церковную историю» того же Евсевия. Этот труд епископа Кесарии представлял собой историю христианской церкви со времен апостолов до IV в. — ее распространение по Римской империи, несмотря на гонения и казни, борьбу с ересями и последовательность сменявших друг друга епископов. Беда, знавший «Церковную историю» в латинском переводе Руфина, попытался сделать в отношении английской церкви то же, что Евсевий сделал для церкви вселенской. Не случайно он писал комментарии к «Деяниям апостолов» параллельно с «Историей» [17]. Для него, как и для Евсевия, история церкви была лишь продолжением апостольской проповеди, поэтому он осуждал или просто не замечал то, что противоречило примеру апостолов–стяжание церковью богатств, равнодушное или небрежное отношение ее служителей к пастырскому долгу.Следует отметить, что «История» находится не только на пересечении двух жанров (хроники и церковной истории), но и на рубеже двух периодов истории церкви. Первый период закончился на Западе в VIII–IХ вв.; это была эпоха утверждения веры, связанная с деятельностью святых отшельников и отважных миссионеров, не боявшихся мученического венца и даже стремившихся к нему. Ее сменила другая эпоха–время укрепления власти Рима, организации и унификации церковного управления и церковной доктрины, когда святых сменили администраторы и «князья церкви». Беда видел тех и других, но его симпатии принадлежали первым. Отсюда его прохладное, хотя и уважительное отношение к прославленным устроителям английской церкви–Теодору и Вилфриду. Также и в «Истории аббатов» едва заметные оттенки дают понять, что он предпочитал энергичному Бенедикту кроткого Кеолфрита. С восхищением он пишет о деяниях святого Кутберта или о строгости жизни ирландских монахов (хотя они и придерживались «неправильной» Пасхи).Для Беды, как и для Евсевия, глубинная основа церкви оставалась той же, что и в апостольские времена, а ее главными проявлениями служили мученичество и чудо. Если рассказы о мучениках находятся на периферии повествования Беды–из них можно назвать только истории о святом Альбане и о братьях Хевальдах, — то чудеса занимают едва ли не главное место в «Истории». Как сын своего века, автор не особенно интересуется, происходит ли то или иное чудесное проявление от естественных причин, психологических факторов или случайных совпадений. Для него важно то, что оно является «чудом» (mirum), подтверждает Божью мощь и заботу о людях и служит обращению неверующих или укреплению усомнившихся. В этом контексте многочисленные рассказы о чудесах вписываются в повествование Беды куда органичнее, чем в «светские» истории того времени (например, то же сочинение Григория Турского), где они часто выглядят чужеродным элементом.Другой важной темой «Истории» служит продвижение от языческой племенной раздробленности к христианскому универсализму. Об этом говорится уже в первой главе «Истории», где Беда пишет, что все народы и языки Британии объединяются божественной мудростью и ее языком–латынью [18]. При этом универсализм Беды не является политическим, что характерно для историков времен Каролингов. Он спокойно относится к раздробленности Англии и не призывает к объединению англосаксонских королевств. Однако для него чрезвычайно важно единство всех государств и народов Британии в лоне одной, а именно Римской церкви, в том числе единство в обрядовой сфере. Отсюда его повышенное внимание к вопросу исчисления Пасхи; недаром рассказ о соборе в Витби 664 г., на котором была принята римская Пасха, занимает столько места в «Истории» и фактически является ее смысловым центром (IV, 25). Для Беды это событие, как и принятие монахами Ионы римской Пасхи в 716 г., знаменует победу вселенской церкви над ее противниками и торжество истины.