и вытолкать в шею, и дунуть, и плюнуть во след...

А он на правах посвященного и очевидца:

– Ах, все это нервы! –

из кресла кивает в ответ.

Вечером

Я ведро в колодец столкнула, и оно зазвенело, запело,

загрохотало, заохало, отяжелело и – отражений полное и теней –

стало вверх подниматься, и ржавая цепь скрипела,

и каждый поворот вала был все круче и все трудней.

И уже кто-то жеребенка своего напоил и чья-то семья чаевничать села,

и чьи-то дети, умывшись, сидели, и звезда уже начинала на черном небе сиять,–

и лишь мое ведро все раскачивалось, все поскрипывало, все скрипело,

и все туже колодезная закручивалась рукоять!

И мое ведро над черной бездной раскачивалось, как весы, качалось,

и все туже наматывалась цепь на оси...

– Почему ж мне так трудно все? – я спросила. Мне отозвАлось:

– Ни на что не жалуйся,

ничего не требуй,

ни о чем не проси!

***

Текст твердя молодой и кондовый,

подбоченясь, с улыбкой стальной,

я хочу быть богатой-здоровой,

а не бедной-усталой-больной!

Моря! солнца! цветов! винограда!..

И услышала я с высоты:

– Все, что хочешь, Я дам тебе, чадо,

но без этого ближе Мне ты!

Немощь

В детстве я боялась смерти в виде будничного

эпизода: наледи на краю колодца,

иль иголки швейной с нитью, вдетой в будущее,–

спит царевна, спит и не проснется.

День сменялся сумерками грязновато-палевыми,

испарялся охрой из стакана.