В детстве я боялась смерти в виде будничного

эпизода: наледи на краю колодца,

иль иголки швейной с нитью, вдетой в будущее,–

спит царевна, спит и не проснется.

День сменялся сумерками грязновато-палевыми,

испарялся охрой из стакана.

Ну а вы – как жили вы? безопасно спали вы ли?

Под какой охраной?

Сны смотрели льстивые, грозные и пр!елестные,

где расплывчато, туманно и всесильно

звезды, облака над вами – кучевые, перистые,

и земля вокруг – крепка и семижильна.

Мне ж – тончайшей тканью, ожерельем бисерным

жизнь страшна была: вот-вот порвется

от зацепки малой, вдоха, шага, мизерным

ноготком царапается, коготком скребется.

Мир грозил ей киноварью душной, стеариновою

свечкой, непогашенной спичкою усталой,

рыбьей костью в горле, коркой апельсиновою

под ногами, камнем с кровли обветшалой.

Молнии обшаривали небеса, пошаливали

их шары, грозились выдать имя.

О напрасной смерти слезы Авелевы

вопиют. Земля полита ими.

...Но познавших немощь собственную, ту еще и

беззащитность, ужас, страх и трепет,

как младенца, обволакивает облако ликующее,

нежность ранних птиц, блаженства лепет!..

Соловей

Ничтожный, серенький – не видим меж ветвей,

не уязвлен земли безумным зудом:

ни сладострастием праматери своей,

ни праотца неутолимым блудом.

Когда погасшая лежит в ногах земля,