Мне ж – тончайшей тканью, ожерельем бисерным

жизнь страшна была: вот-вот порвется

от зацепки малой, вдоха, шага, мизерным

ноготком царапается, коготком скребется.

Мир грозил ей киноварью душной, стеариновою

свечкой, непогашенной спичкою усталой,

рыбьей костью в горле, коркой апельсиновою

под ногами, камнем с кровли обветшалой.

Молнии обшаривали небеса, пошаливали

их шары, грозились выдать имя.

О напрасной смерти слезы Авелевы

вопиют. Земля полита ими.

...Но познавших немощь собственную, ту еще и

беззащитность, ужас, страх и трепет,

как младенца, обволакивает облако ликующее,

нежность ранних птиц, блаженства лепет!..

Соловей

Ничтожный, серенький – не видим меж ветвей,

не уязвлен земли безумным зудом:

ни сладострастием праматери своей,

ни праотца неутолимым блудом.

Когда погасшая лежит в ногах земля,

скажи: что надобно от мышц, костей и кожи,

чтоб петь – от Имени –

и стать устами – для

победной радости, блаженной мысли Божьей?..

Чтоб этот сбивчивый, дурной, бесцельный сон

развеять начисто и без самодовольства

уверить каждого:

«Ты – радость! Ты – прощен!» –

на языке небесного посольства.

Ведь это же не ты, и не твоя

любовь перерастает мир,–

но если