И когда они в черном смиренье идут сквозь тьму,

люди страсти свои им приписывают и от страха

без оглядки бегут – неизвестно куда, к кому? –

спотыкаясь и вновь на себя натыкаясь с размаха.

Искушение

Вдруг увидеть: средь чужих дворов

и до самых петухов четвертых

ты идешь, и страшен твой покров.

Не безумье ль – крикнуть: «Будь здоров!» –

мертвому? Но ты – живой средь мертвых.

Как тебе в той ледяной стране,

где уже – ни бури, ни измены,

ни стрекоз, ни лодок на волне?..

Иль ты столько думал обо мне,

что прорвал преграды и пелены?

Иль – по маловерью моему –

обольститель христиан усталых,

по ночам не спящих и во тьму

пялящихся – послан мне?..

Ему

сказано ж – на кровлях и в подвалах:

– Мы не лепим из поденных драм,

одиночеств, сумрака и братства

призраков. Не верим их дарам.

Лазаря мы не поем ворам.

И своих усопших по дворам

не гоняем заполночь шататься!

Саул и Давид

Царь Саул и поныне ищет души Давида.

Но Давид вовек не убьет Саула.

Ибо – только вместе с Саулом умрет обида.

Ибо – только вместе с Давидом поет опала.

И тоска ликует. И смерть глядит, как невеста.

Но когда псалмопевец смолкает и петь не может,

царь Саул себе не находит места: