– Кто ж послужил тебе, кто расстарался?

– Тот, кто хоть раз надо мной посмеялся,

имя коверкал, вел речи кривые

да загонял на холмы потайные.

– С чем бы ты здесь никогда не рассталась?

– Ах, да со всем, что в свой час причиталось

Еве и Адамом, а мне – так украдкой

кротко сияло на лестнице шаткой.

На правах погорельца

Человек

Сам себе человек говорит, вдруг за голову хватаясь:

«Так вот тебе и надо! Так и надо тебе!»

Сам себе человек говорит, тряся открытой ладонью:

«За что? За что мне все это? За что? За что?»

То вздыхает, глядя во тьму: «Жизнь – сложная штука!»

То «Надо быть проще!» – расслабленно говорит.

То грандиозные строит планы, то бесцельно ломает спички,

то в насморке, то в щетине, то в панике, то в поту.

Перечит фразе любой,

кивает на каждое слово,

кричит «Уйду»,– оставаясь, возвращается,– чтобы забыть...

Да как же, в конце концов, можно любить такого!

Да что ж это будет с ним, если его не любить?

Адмирал Нельсон

Мама полюбила отца за то, что он был, как Нельсон,

потерявший в сраженьях руку... Сквозняком шестипалым

незнакомый голос захлебывается в осеннем воздухе: «Кирие элейсон!»

Господи, помилуй леди Гамильтон с ее седым адмиралом!

Дочь их уже не помнит ни Альбиона, ни фольварков, ни фейерверков,

ни тревожной кормы, ни белых ступеней, ни велеречивых названий.

На месте былого Лондона – теперь домовая церковь.

На месте флотилии – кладбище затонувших воспоминаний.

Потому что, сгорая, былое великолепье

возвращает лишь пепел да негодный подмокший порох.