«Так вот тебе и надо! Так и надо тебе!»

Сам себе человек говорит, тряся открытой ладонью:

«За что? За что мне все это? За что? За что?»

То вздыхает, глядя во тьму: «Жизнь – сложная штука!»

То «Надо быть проще!» – расслабленно говорит.

То грандиозные строит планы, то бесцельно ломает спички,

то в насморке, то в щетине, то в панике, то в поту.

Перечит фразе любой,

кивает на каждое слово,

кричит «Уйду»,– оставаясь, возвращается,– чтобы забыть...

Да как же, в конце концов, можно любить такого!

Да что ж это будет с ним, если его не любить?

Адмирал Нельсон

Мама полюбила отца за то, что он был, как Нельсон,

потерявший в сраженьях руку... Сквозняком шестипалым

незнакомый голос захлебывается в осеннем воздухе: «Кирие элейсон!»

Господи, помилуй леди Гамильтон с ее седым адмиралом!

Дочь их уже не помнит ни Альбиона, ни фольварков, ни фейерверков,

ни тревожной кормы, ни белых ступеней, ни велеречивых названий.

На месте былого Лондона – теперь домовая церковь.

На месте флотилии – кладбище затонувших воспоминаний.

Потому что, сгорая, былое великолепье

возвращает лишь пепел да негодный подмокший порох.

Да еще – карабин с неподъемной якорной цепью,

на которую посадили запах морской, и плеск, и грозу вдалеке, и шорох.

Прокисает вино торжеств. Иссякает жизнь на закате.

Даже дочь становится немолодой – желтизна в букете и плесень в хлебе.

Даже смерть – и та – проходит, оканчивается... В результате

остается лишь леди Гамильтон со своим избранником. Да Бог на небе.