И был он похож на Угодника Николая – так аккуратно

белые кудри его лежали, наподобье вспаханной пашни,

так тщательно были отмыты волжские пятна,

начальственные подтеки, пароходные шашни...

Так поднимал он добрую чарку и пил во славу

праздника Рождества Христова, наставляя благою вестью

эту овцу заблудшую, эту поруганную державу,

эту меня, рухнувшую в одночасье, как дом – всей жестью.

И пока он показывал старые фото: себя – в лычках, в погонах,

щелкал по ним для острастки, не щадя натруженных пальцев,–

все отчетливей становилась на небосклонах

Вифлеемская покровительница – Звезда скитальцев!..

...Я пыталась держаться за стены храма, за столп идеи

и за эту землю, как за добрую сбрую.

Только нет, оказалось, никакой иной панацеи,

кроме спины, на которой пастырь тащит овцу худую!

Исцеление

...И тогда рука его перебитые кости соединила,

нанизав их на штырь специальный. «Вот так, вот так»,–

приговаривал он, пока собирал, пока чинил Михаила.

А Михаил перед ним лежал – переломан, страдающ, наг.

И закатное солнце пятнало все и рябило,

и спекался в лампе жирный, желтый вольфрам,

а он все прикручивал, завинчивал Михаила.

А Михаил перед ним лежал – напряжен, неподвижен, прям.

И лучи скользили вдоль аккуратного такого пробора,

за которым начинался мир – окно, воздух, улица, панорама, вид,

и бежали елочки и сосенки с косогора...

А Михаил перед ним лежал – бессилен, разбит, небрит.

И рука его, наконец, жилами обложила и кожей тесной

обтянула сокрушенные кости, и, сие сотворя,

отступил он, давая место воле небесной...

И восстал от одра Михаил, Бога благодаря!