Весь вечер скучный я был, и в "извощиков" не играл с Колей, на грифельной доске которые по числам крутятся, - сказал, голова болит.

Привозили Царицу Небесную "Иверскую", все комнаты святили и калачиков с ситничками нищим раздавали, чтобы лучше молились за болящего. Курили уксусом с мяткой: больного выдвигали на диван в залу и окуривали густо кабинет. Приносили от Казанской Спасителя и "Матушку Казанскую". Приглашали с Никольской чудотворную икону Николая-Чудотворца. Бедные и убогие приносили пузыречки маслица от мощей, монашки привозили Артос, - принять натощак кусочек. И не было отцу лучше. Каждый день приезжал Клин, а через день доктор Хандриков. Этот был веселей Клипа, шутил, говорил отцу:

- И вы помогайте нам, говорите себе - "хочу выздороветь!" - и пойдет на лад.

Отец и сказал ему:

- Воля Божия. А вы знаете мою болезнь, что у меня? Вот видите... как же лечить-то? Я больше пуда всяких порошков проглотил, а все хуже.

Тогда третьего доктора позвали, самого знаменитого, Захарьина. Он такой был чудак, с великой славы, что ставили ему кресло на лестнице, на площадке, и на столике коробку шоколадных конфет Абрикосова С-вья. Скушает две-три, а коробку ему в коляску.

И вот, все три доктора собрались в кабинете больного, а двери затворили. Сидели долго, а как вышли, то впереди шел знаменитый, худой и строгий, и так строго на нас глазами, будто мы виноваты, а его беспокоят. За ним, смирные такие, Клин и Хандриков. Он строго так на них, костяным пальцем, - я из-за двери видел. И затворились в гостиной. Им туда чаю подали и дорогих закусок: икры зернистой, коробку омаров, особенных сардинок, "царских", с золотым ярлыком, и всего, что требуется, и всякие бутылки и графинчик, - Хапдриков всегда рюмочку-другую принимал, - для просвежения мозгов. А мы за дверью подслушивали. Но только они не все по-нашему говорили, а на "тайном" языке, докторовом. Это называется "кон-силиум".

А знаменитый доктор, говорили у нас, - прямо, чудеса творит. Одна богатая купчиха, с Ордынки, пять лет с постели не вставала, ни рукой, ни ногой не шевелила. Уж чего-чего не пробовали - никаких денег не жалели. Решили этого строгого позвать, а то боялись. А потому боялись, что как он чего скажет, так тому и быть. Скажет - помрет, не стану лечить, ну, и конец, помрет обязательно. Вот и боялись, как закона. Думали-думали - позвали, уж один конец. Приехал - страху на всех нагнал. Две минутки только с больной посидел, вышел строгий-то-расстрогий! - и пальцем погрозился на всех. Велел огромадный таз медный принести с ледяной водой и опять строго погрозился, чтобы отнюдь ничего не сказывать больной купчихе. А купец и спрашивает его, шепотком, смиренно: "уж развяжите душу, ваше высокопревосходительство, уж к одному концу: помрет моя супруга?" - "Обязательно, говорит, помрет... как и мы с вами". Ну, пошутил... И говорит: "сейчас, говорит, увидите, как она помирать будет". И пальцем, стро-го. Сжевал конфетку и велел кровать с купчихой головами к двери поставить, а двери чтобы настежь. "Для воздуху", - говорит. А купчихе сказал: "а вы ти-хо лежите, подремите, а мы с вашим супругом в кабинете чайку попьем, и я ему скажу, как вас вылечить... вы обязательно у нас запляшете!" - и пальцем на нее, но не строго, а даже очень любезно, понравилась она ему, очень красивая! А та в слезы: "где уж мне плясать, по комнатам бы пройтись, на деток поглядеть". - "А я вам говорю раз навсегда!.." - закричал прямо на нее, и она со страху руками лицо закрыла! - все так и задивились, а то и рукой не шевелила. - "Будете у меня плясать!.." И пошел в залу. А там весь-то стол шоколадными конфетами уставлен, самыми лучшими, от Абрикосова С-вья, с кусочками ананаса на кружевной бумажке сверху и щипчиками золотенькими. Ту-другую опробовал, стаканчик чайку с ромком принял, икорки зернистой на сухарике пожевал... - ему докладывают, что больная заснула словно. - Этого, говорит, только мне и надо. И Боже вас упаси зашуметь!.." - и загрозился - мухи не стало слышно. Вызвал молодца покрепче, велел ему таз тот ледяной взять и поманил за собой. Подошел к головам больной и молодцу слова два шепнул. Тот поднял таз, - да ка-ак, со всего-то маху, об пол гро-хнет!.. - дак купчиха-то как ахнет на весь дом, скок с постели, в чем была, - и ну плясать!.. Грохоту-звону перепугалась, да ледяные брызги-то на нее, а она пригрезилась-задремала... - "Ну, вот, - говорит, - и проздравляю вас, выздоровели! теперь и без тазу будете плясать". Съел конфетку, получил, что полагается, большие тыщи... и поехал себе домой. А из коляски опять на всех пальцем погрозился, очень стро-гой. И выздоровела купчиха, скоро на свадьбе дочки так-то отплясывала!..

Долго сидели доктора в гостиной. Говорил только строгий, будто отчитывал. Потом матушку туда позвали. Строгий ей и сказал, что вылечить нельзя, а если и операцию сделать, голову открыть и вырезать неподходящее что под костью, или кровь свернулась, от сильного ушиба, то навряд больной выживет. - "Мы, - говорит, - тут пока в потемках, наука еще не дошла". А если и выживет, то, может случиться, что и не в себе будет. Матушку другие доктора под руки вывели и капель дали. А строгий вышел, так вот развел руками и сказал сердито: "я не чудотворец, молитесь Богу". И уехал. А конфеты ему в коляску положили.

Доктора после сказали матушке, что теперь начнется самое тяжелое, - строгий им так сказал: станет слепнуть, а там и язык отнимется, - "и тогда все кончится". Сказали не сразу, а когда отец начал плохо видеть. Приехал матушкин брат, ученый, все он законы знал. Подумали - и решили не мучить больного, не резать в голове, наука еще не дошла лечить такое, из десятка девять под ножом кончаются, а и выживет - разум потерять может, и себе, и другим на муку. И доктора сказали, - были я еще, разные, - "положитесь на волю Божию".

Больного передвинули из кабинета в спальню, так на диване он и лежал. Поставили зеленые ширмы, повесили на окнах плотные занавески, - больно было глазам от света.

Пришла из бань сторожиха-банщица Анна Ивановна, которую всегда отличал отец, говорил - "вся-то, Аннушка, чистая ты, вся светлая". Она была совсем молоденькая, приятная, с лица белая-белая, высокая, ласковая. Ходила очень чисто, в белом платочке и светлом ситце. Муж ее был в солдатах, особенных, "гвардейских". Она была очень добрая, тихая; говорила певучим голосом, не спеша, как-то раздумчиво. Горкин ее уважал за примерное поведение и богомольность. От нее - говорила Сонечка - "будто тихий свет". Когда она проходила близко - пахло приятной свежестью, чистым ситцем, березкой, - свежим и легким "банным". Говорили, что она "несет горе неутешное": первенький у ней помер, по третьему годочку, забыть не может, а горя не показывает, не плачет.