- Это что, стучат... дом рубят?

Она сказала:

- Капусту готовят-рубят, веселую капустку. Бывало, и вы, голубчик, с нами брались, сечкой поиграть... кочерыжками швырялись.

Он, словно, удивился:

- Уж и лето прошло... и не видал. - А потом, погодя, сказал: - И жизнь прошла... не видал.

И задремал. А потом, опять слышит Анна Ивановна колокольчик.

- Поглядеть, Аннушка... кочерыжечки...

Анна Ивановна прибежала к корыту:

- Сергей Иваныч... кочерыжечки хочет, скорей давайте!.

Выбрали парочку сахарных, к сердечку. Понесла на золотенькой тарелке Поля: не сама вызвалась, а ей закричали:

- Тебе, Полюшка, нести!.. все тебя отличал Сергей Иваныч!

Заробела Поля, а потом покрестилась и понесла за Анной Ивановной. Когда вернулась, сказала горестно:

- Сменился с лица-то как Сергей Иваныч... се-день-кий стал. По голосу меня признал... нащупал кочерыжечку, понюхал, а сил-то и нет, хрупнуть.

Она надвинула на глаза платок, золотенький, как желтяк, и стала рубить капусту. Антон Кудрявый под руку ее толконул.

- Крепше-солоней будет!.. - и засмеялся.

Никто словечка не проронил, только Полугариха сказала:

- Шути, дурак... нашел время!..

Уж после Анна Ивановна сказывала: Поля заплакала в капустку, пожалела. Она была молоденькая вдова-солдатка, мужа на воине убили. И вот, плакала она в капустку...

- А кому он не ндравился, папашенька-то! дурным только... ан-гел чистый.

На другой день Покрова отца соборовали. Горкин говорил, какое великое дело - особороваться, омыться "банею водною-воглагольною", святым елеем.

- Устрашаются эти, потому - чистая душенька... покаялась-приобщилась и особоровалвсь. Седьмь раз Апостола вычитывают, и седьмь Евангелие, и седьмь раз помазуют болящего. А помазки из хлопчатки чистой и накручены на стручцы. Господне творение, стручец-то. А соборовать надо, покуда болящий в себе еще. Уж не видит папашенька, а позвать - отзывается. Вот и особоруется в час светлый.

Приехали родные, - полна и зала, и гостиная. Понабралось разного народу, из всех дверей смотрят головы, никому до них дела нет. Какой-то в кабинет забрался, за стол уселся. Застала его Маша, а он пальцами вертит только, - глухонемой, лавошников племянник, дурашливый. И пропал у нас лисий салоп двоюродной тетки, так она ахала. Горкин велел Гришке ворота припереть, незнаемых не пускать.

Мне суют яблочки, пряники, орешки, чтобы я не плакал. Да я и не плачу, уж не моту. Ничего мне не хочется, и есть не хочется. Никто у нас не обедает, не ужинает, а так, всухомятку, да вот чайку. Анна Ивановна отведет меня в детскую, очистит печеное яичко, даст молочка... И все жалеет: "болезные-вы-болезные..."

Стали приходить батюшки: о. Виктор, еще от Иван-Воина, старичок, от Петра и Павла, с Якиманки, от Троицы-Шаболовки, Успения в Казачьей... еще откуда-то, меленький, в синих очках. И псаломщики с облачениями. Сели в зале, дожидают о. благочинного, от Спаса в Наливках. О. Виктор Горкина допросил:

- Ну, всевед, все присноровил? а седьмь помазков не забыл из лучинки выстрогать?..

Прибыл о. благочинный Николай Копьев, важный, строгий. Батюшки его боятся, все подымаются навстречу. Он оглядывает все строго.

- Протодьякона опять нет? Намылю ему голову. - И глядит на о. Виктора. - Осведомили - с благочинным будет?