порвали связь, стремясь освободиться от них,–

нет, не совсем,– стараясь не иметь с ними

отношений дарующего, а относясь, как побирушка,

пиявка.

И тогда, значит, настало

время возвращаться: домой, туда, к тем, кто питал

нас, давал щедро, заботился, и, в конечном

итоге, к Богу, Источнику всех благ.

Но так часто, пытаясь

вернуться, мы встречаем не отца заблудшего сына:

мы встречаем старшего брата, того, который

никогда не имел подлинного взаимоотношения

любви, дружбы, ни с нами, ни с отцом. Мы встречаем

того, который может похвалиться, что он всегда

был добросовестным, честно „работал” в доме

отца, делал все, что нужно– но безразлично:

выполнял, как выполняют обязанность, которой не

избежишь, или же как сделку: как работу за плату,

работу ради обеспеченности, труд в обмен за

принадлежность к „дому”, за обеспеченность.

Нам надо, задуматься над

этим; потому что в нашем опыте человеческих

отношений мы не всегда только блудный сын; мы так

часто являемся старшим братом, и приходящего к

нам и говорящего: „Я выпал из общения с тобой по

своей вине, я вел– или вела– себя

паразитом, я хочу теперь быть другом!”–

встречаем словами (или жестом): „Было время, я

тебе был другом! Было время– мы жили в

общении, которое мне было драгоценно,– ты

разбил, разбила его! Раны мои зажили, не хочу я

больше раскрыться! Для. меня ты– прошлое; ты

мертв, мертва; иди к другим, чтобы они вернули

тебя к жизни...” Как часто мы являемся старшим

братом?

И мы поступаем так

непохоже на отца, который ни в какую минуту не

переставал любить заблудшего сына, даже в момент,

когда этот заблудший отрекся от него, отверг его,

ждал, „когда же ты умрешь”, чтобы распоряжаться

всем, что этот человек накопил годами труда,

мудрости, годами жертвенной любви. Отец никогда