И мы поступаем так

непохоже на отца, который ни в какую минуту не

переставал любить заблудшего сына, даже в момент,

когда этот заблудший отрекся от него, отверг его,

ждал, „когда же ты умрешь”, чтобы распоряжаться

всем, что этот человек накопил годами труда,

мудрости, годами жертвенной любви. Отец никогда

не переставал любить; старший брат перестал–

или, вернее, никогда и не любил, только имел

„деловые” отношения с теми, кто его окружал.

А отец вперед бежит, чтобы

встретить заблудшего: случалось ли нам когда-либо

поступить так? Когда кто-то оскорбил нас глубоко,

жестоко,– сделали ли мы когда-либо первый

шаг, помня, что потерпевшему обиду легче сделать

первый шаг, потому что он не унизителен, он не

чреват страхом: а вдруг меня отвергнут?–

тогда как обидчик в ужасе от предстоящего

унижения, а может быть, и отвержения... Сделали ли

мы когда-либо первый шаг, чтобы вернуть к жизни

того, кто духовно, человечески мертв? Готовы

ли мы были дать ему его первую одежду, то есть

окутать его былым взаимоотношением? Готовы ли мы

были, когда он промотал наше сокровище, унизил

нас, обокрал нас, доверить ему наш перстень,

дающий ему власть над нашей личностью, нашим

имуществом, нашей честью? Дали ли мы ему, как

говорит притча, обувь на ноги его, чтобы он

мог ходить, и ходить безопасно?

Задумаемся в таких

категориях; и если мы так задумаемся, каждый из

нас сможет обнаружить, на чем он стоит; в каждом

из нас переплетаются все элементы этой

трагической и дивной притчи. Но недостаточно

обнаружить это; обнаружив, кто мы, мы должны сделать

что-то; мы должны принять решение, мы должны отречься

от той личности, которой мы были до сих пор, вернуться,

и просить о прощении, о милости. Просить прощения

у Бога легко, потому что Бог видимо, осязаемо

никогда не отсылает нас пустыми от Себя, никогда

не говорит нам „уйди от Меня!” Но просить

прощения у тех, которых мы оскорбили, и которые