В самом деле, получив такое хрупкое и нежное тело, выросшее во всякой роскоши, ты так преследовала его разнообразными страданиями, что оно находится теперь в положении нисколько не лучшем того, как если бы оно уже умерло, - в нем разгорелось такое множество болезней, что стали напрасны и искусство врачей, и сила лекарств, и всякие попечения, и ты всецело предалась непрерывным страданиям.

5. Если же кто-нибудь пожелал бы рассказать о твоей воздержанности и терпеливости, проявляющихся за обедом и во время ночей, то как много пришлось бы ему говорить? Впрочем, в отношении к тебе эти добродетели нельзя уже назвать ни воздержанием, ни терпеливостью; для них нам следует искать другое - гораздо более сильное название.

В самом деле, мы говорим, что тот воздержан и тверд, кто, обеспокоиваемый какой-либо страстью, одерживает верх над ней. Тебе же не над чем одерживать верх, потому что ты, с самого начала напавши на плоть, с большой стремительностью потушила ее страсти, не обуздав коня, но связав и повергнув на землю, и заставив его лежать неподвижно. И если ты тогда вполне овладела воздержанием, то теперь владеешь, наконец, бесстрастием. Страсть к роскоши не надоедает уже тебе, и ты не трудишься, чтобы преодолеть ее, но, раз навсегда истребив ее и сделав плоть свою недоступной для нее, ты приучила свой желудок вкушать пищи и питья лишь столько, сколько нужно, чтобы не умереть и не потерпеть за это наказания. Вот почему я и называю это не постом и не воздержанием, но чем-то иным, большим этого.

То же самое можно видеть и в твоем священном бодрствовании, - потому что, когда потушена была вышеупомянутая страсть, вместе с ней была потушена и страсть ко сну, так как сон питается пищей.

Ты уничтожила эту страсть и другим образом, сначала насилуя саму природу и проводя целые ночи без сна, а впоследствии, в силу постоянной привычки, возведя это и в степень природного свойства, до того, что как для других дело сообразное с природой - спать, так для тебя - бодрствовать.

Все это удивительно и изумительно уже и само по себе. Но если кто-нибудь обратит внимание на время, на то, что достигла ты этих добродетелей в незрелом возрасте, затем - на отсутствие людей, которые могли бы научить, и на множество соблазнов, а также и на то, что все это совершалось в душе, недавно вышедшей из нечестивого дома и только что обратившейся к Истине, и что все это претерпевало тело женское и притом, вследствие знатности и роскоши предков, тело нежное, - то какие моря чудес откроются перед ним, если он станет рассматривать все это в отдельности одно от другого?

Об остальном - смиренномудрии, любви и прочих добродетелях твоей святой души, не стану поэтому и упоминать. И в самом деле, только что я вспомнил об этих добродетелях и перечислил их, как ум мой заструился бесчисленными источниками и вынуждается сказать, хотя бы отчасти, о видах и этих добродетелей, подобно как и предшествующей, или лучше - только об их основаниях, потому что об этом надо было бы говорить без конца. Но чтобы не уклониться от того предмета, который я решился раскрыть, я не дозволю себе унестись в беспредельное море.

А если бы кто желал перечислить порожденные отсюда добродетели, то он стал бы делать то же самое, как если бы кто вздумал считать морские волны.

6. Поэтому, пробежав мимо беспредельных этих морей, я попытаюсь показать "льва по ногтю", сказавши несколько слов о твоем платье, об одеждах, облегающих тебя еле-еле - простых и безыскусственных. По-видимому эта добродетель меньше остальных; но если бы кто исследовал ее тщательно, то нашел бы, что она очень велика и требует души мудрой, презирающей все житейское и стремящейся к самому небу.

И смирит Господь начальный дщери Сиони, и открыет срамоту их, и отъимет славу риз их, и будет тебе вместо вони добрыя смрад, и вместо пояса ужем препояшешися, и вместо украшения, еже на главе твоей, плешь имети будеши дел твоих ради, и вместо ризы багряныя препояшешися вретищем (см.: Ис. 3, 16, 17, 18, 23), - это тебе будет вместо украшения.

Видишь, какой чрезвычайный гнев? Видишь, какое сильное наказание и мщение? Видишь, какой жестокий плен? Отсюда догадывайся о величине греха, потому что Человеколюбец никогда не наслал бы столь тяжкого наказания, если бы грех, навлекавший его, не был еще более тяжким.

Если же грех велик, то очевидно, что и добродетель, которая ему противостоит, весьма велика. Поэтому-то и Павел, беседуя с женщинами, любящими мирскую жизнь, не только отклоняет их от ношения золотых украшений, но не дозволяет облекаться и в дорогие одежды.

Многие из таких женщин, приступив к борьбе с властной силой природы и в чистоте совершая путь девства, подражая в этом ангельскому образу жизни и в смертном теле показывая зачатки воскресения, потому что в том веке, говорит Христос, ни женятся, ни посягают (Лк. 2, 35), - соревнуя бесплотным силам, и в тленном теле споря с нетлением, и, - что для многих даже и слышать трудно, - самими делами счастливо выполняя это: отталкивая от себя похоть, как бы бешеную и постоянно нападающую собаку, успокаивая свирепеющее море и спокойно плывя среди диких волн, счастливо несясь с попутным ветром по взволнованному морю, стоя в печи естественной страсти и не будучи сжигаемы, но попирая эти угли, как грязь, - многие и из таких дев были постыдно и плачевно пленены этой страстью и, превозмогши большее, были покорены этим пороком.

7. Действительно, девство - столь великое дело и требует такого великого труда, что Христос, сойдя с неба для того, чтобы сделать людей Ангелами и здесь насадить вышний образ жизни, не решился даже и при такой цели предписать его и возвести в степень закона, и несмотря на то, что дал закон и умирать (что могло бы быть тяжелее этого?), постоянно распинать себя и благодетельствовать врагам, девства, тем не менее, не узаконил, а предоставил на добровольный выбор слушателей, сказав: могий вместити, да вместит (Мф. 19, 12).