известном, близком, родном, сделавшем нас

членами Своего Тела, храмами Своего Духа,

детьми вечного Отца, мы должны быть

способны принести, сказать об этом слово

живое из недр церковного сознания и личного

церковного опыта.

И, с другой стороны, когда в

стадии как бы немного дальше от этой

коренной, основной веры, дело доходит до

провозглашения тех или других истин о Боге,

опять нам надо задуматься: что основное в

нашем благовестии, в нашей вере, а что

является — не

второстепенным, а вторичным; не

второстепенным в том смысле, что мы можем

это откинуть как неважное, а вторичным,

потому что оно — производное

от других, более основных истин. Ответ, я

думаю, который родился в течение

тысячелетий, во все периоды гонений,

притеснений Церкви Христовой таков: есть

истины, за которые надо жить и умирать;

есть вторичные истины или второстепенные

истины, за которые нельзя, за которые мы

не имеем права жить и умирать. Есть предание

человеческое, которое может быть очень

ценно на своем месте, но ради которого

нельзя раздирать единство Церкви или

умирать. Вспомните старообрядческий раскол

или столько западных разделений —

сейчас Западный мир разделился, распылился

больше чем на две тысячи христианских

вероисповеданий по признаку какой-то одной

детали, в которую люди вцепились и из

которой они сделали центр благовестия,

тогда как центр благовестия —

Христос, Он — Истина,

Бог, Жизнь.

Критерий, который мне был раз дан

человеком, имевшим право так говорить,

таков: все то в нашей вере, в нашей церковной

практике, в нашем церковном мышлении, чего