тогда как центр благовестия —

Христос, Он — Истина,

Бог, Жизнь.

Критерий, который мне был раз дан

человеком, имевшим право так говорить,

таков: все то в нашей вере, в нашей церковной

практике, в нашем церковном мышлении, чего

нельзя сопоставить с Тайной Вечерей, с

ужасом Гефсиманской ночи, с Крестом и

страшной, трепетной Голгофой, со славой

Воскресения, с Вознесением Спасителя, все

то, что нельзя поставить рядом с этими

событиями, потому что это слишком мелко

— надо рассматривать с

осторожностью. Истины веры, то содержание

веры, которым можно жить и умирать, именно

совпадает, включается в Тайную Вечерю, в

гефсиманскую ночь, в голгофскую жертву, в

победу Воскресения, в славу Вознесения, в

новую жизнь, данную Духом Святым.

Эти два замечания —

о народе Божием и о критерии незыблемой

истины я делаю попутно, но не считаю их

второстепенными.

_ _ _

Теперь, если задуматься над верой

еще немножко; с одной стороны вера, как я

сказал, это доверие к личному, Живому Богу.

Но тогда вера должна непременно, неизбежно

быть основана на каком-то опыте. Где же

кончается опыт, где начинается вера? Как они

между собой переплетаются, какое между ними

отношение? Я вас хочу отослать к одному из

подвижнических слов святого Макария

Великого. Я его несколько расширю в своем

изложении для удобства, но если вы

проверите, то увидите, что я не искажу его

мысли.

Макарий Великий, рассуждая о

религиозном опыте, о созерцательном опыте,

говорит, что когда близость Божия, сознание

Бога делается всепоглощающим, когда оно нас