Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы!

И - еще:

Бокалы пеним дружно мы,

И девы-розы пьем дыханье -

Быть может - полное Чумы!

Он называл Пушкина "мира сего провидец" и приводил стихи не в оправдание своего "очертяголовства", а с горестным признанием, что человек может и "чумою" упиваться. Он бичевал себя, чтобы еще больше закрепить в себе дорогое-найденное, - постигнутую п л а н о м е р н о с т ь жизни. Во всем, что случилось с ним и с Даринькой, виделся ему как бы П л а н, усматривалась "Рука ведущая", - даже в грехопадении, ибо грехопадения неизбежно вели к страданиям, а страдания заставляли искать п у т е й. Но, не щадя себя, он горячо оправдывал Дариньку н всегда молитвенно говорил о мученичестве и светоносном подвижничестве ее.

- Когда в Петербурге я предавался безумию, Дариньке выпали тяжелые испытания. Хоть бы тот случай у монастырских ворот, с юродивой. Даринька вспоминала с болью, как ухватилась за подаянный столик, молила простить, пожалеть ее, а мать Иустина-одержимая рванула от нее тарелочку с медяками. О мерзлых копейках возревновала, как бы не осквернила Даринька. Так и осталась у нее в сердце та оловянная тарелочка с медяками, снегом запорошенная всю жизнь помнила ее Даринька. И вот начались для нее страшные дни соблазна, отчаяния, и как бы утрата воли, "провал сознания". Она не все еще помнила из того, что тогда с ней творили. После этого ее очень мучило. Мучило и меня.

В "записке к ближним" сказано так об этом:

"В те дни я жила во сне, все выходы для меня закрылись. Когда услыхала его шаги - почувствовала: вот и в ы х о д. Меня повело отчаяние, и я поддалась ему. Не думала о грехе, не чувствовала себя, ничего уже не боялась, - оставил меня страх Божий". "Господи, да не яростью Твоею облишичи мене, ниже гневом Твоим накажеши мене".

Звон и шаги по зале приказывали и звали.

Сбросив оцепенение, Даринька нашарила в темноте лампу, чтобы оглядеться, не очень ли измялось платье. Она была в простеньком, сереньком, ч и с т о м, - ходила в нем только в церковь. Виктор Алексеевич называл его "девочка": оно было коротковато и узковато ей, и Даринька казалась в нем совсем юной и тоненькой, - "бедная такая девочка". Зажигая второпях лампу, она разбила стекло, зажгла спичку - ужаснулась, какое платье, совсем измялось услыхала шаги и звякание, чиркнула еще спичку, чтобы хоть волосы поправить, увидела в зеркале безумно-испуганные глаза, обожгла пальцы, решила не выходить и - "чуть ли не побежала" - стремительно вышла в залу.

В зале горела только боковая лампа у двери - и было тускловато. Вагаев стоял у ландышей и смотрел в окно. Услыхав шорох, он быстро обернулся и, вытянув руки, подошел очень близко, "совсем как свой". Как и раньше, при встречах с ним, Даринька оробела и смутилась. Он был, как всегда, блестящий, оживленный, звонкий, сильный, обворожительный, с ласково-смелыми глазами. Сказал мягко и выразительно, как счастлив, что ее видит, взял покорную ее руку, поцеловал медленно, будто пил, и, продолжая удерживать, взял другую, поцеловал нежно и выразительно, как бы благодаря за что-то, подержал вместе, словно хотел согреть, и сказал, обнимая взглядом: "Но почему такие холодные как льдышки!" Любуясь ее смущением, заглядывая в убегавшие от него глаза, он свободно ее разглядывал, сверху вниз. "Сегодня - совсем другая, девочка совсем прелестная девочка Что с вами?.. - переменил он тон, увидев, как Даринька отвела голову и старалась отнять у него руки, - почему плачете?.. Простите, если я Что-нибудь случилось?.." Он поддержал ее и повел к дивану. Даринька помнила, что он успокаивал ее. Но слов не помнила.