Из Орла он выехал на Курск в 6 утра, почтовым. Накануне весело встретили Новый год в Дворянском собрании, его провожали на вокзал всем городом, и он совершенно забыл дать в Москву срочную депешу на Петровку - заказать ландыши, как хотел. Но можно было послать из Глазуновки, где принимают телеграммы. Глазуновку он прозевал, проспал, и вот, за какую-нибудь минуту до Понырей, проснулся, словно его пронзило! - "услыхал в а ш голос! Не верите - улыбнулся Вагаев грустно, следя за ней. - Я ведь обольститель и пустоватый малый от Виктора слыхали!" Даринька смутилась. "Ну, можете не верить.

Продолжаю. Мне приснилось, будто я в степи, глубокий снег, ночь, метель совсем как у монастыря, т о г д а. Как вы слушаете!., и - не верите?.. Но продолжаю в ы д у м ы в а т ь. Метель и где-то, близко-вы, но вас не вижу. И жду, и жду вас".

Даринька глядела на него в испуге. Такой же был и ее сон, вчерашний, новогодний, в е р н ы й. Так и она стояла в снегу, в сугробе, у церковки, ждала кого-то, а он все не приходит потом поезд, весь занесенный снегом. "Как вы глядите!.." - восторженно сказал Вагаев, взял ее руку и поцеловал. Она не отнимала. "И вдруг слышу милый голос зовет меня, далекий голос: Ди-м-а!.. - ваш голос". "Вы придумали" - веря и не веря, вздохнула Даринька, "Клянусь вам! - сказал Вагаев, звякнул саблей. - Вами клянусь, выше - для меня нет клятвы! Тот самый голос, как тогда, в метели помните? Этот голос проник мне в сердце, и я проснулся, в последнюю минуту поезд стучал на стрелках, подходил к станции. Вы позвали, и я послал депешу - возвращаюсь. Вы з в а л и - я явился. Не верите"

Даринька молчала, прикрыв глаза.

"Послал, н е з н а я, есть ли поезд, - продолжал Вагаев. - Не думая, весь в вас, весь с вами назначил день, вы помните, - разрешите заехать з а в т р а?. Вы сейчас поймете, почему я говорю про поезд. В сутки проходит только один поезд, прямого сообщения, а я - назначил! А вдруг - прошел? Вы слушаете? Спрашиваю, - поезд?.. Говорят - с е й ч а с подходит. Помню, подумал: вот удача!.. Не верите И дал сейчас же вторую телеграмму, срочно о ландышах".

"Но там написано, что из Полтавы?.." - смутившись от его лжи, сказала Даринька.

"Ах, вы про карточку это же глупая описка! - вскричал Вагаев, сам смутившись- Чем же убедить вас, что я не лжец!.. Я не мог бы быть у вас сегодня, если бы-из Полтавы! Даль такая как бы я мог! Пьяные телеграфисты переврали, или в Москве не разобрали, в магазине Поныри, Полтава, - тоже По! Да вот вам доказательство!.. - вскричал Вагаев, что-то вспомнив, и достал бумажник. - Вот квитанция видите, штемпель- Поныри? видите - срочно, 20 слов, Москву!.. И теперь не верите?!.."

Дарннька очнулась, подняла ладони и молитвенно, как произносят имя Божие, сказала: "Господь с вами, я вам верю" Так она делала всегда, когда хотела успокоить. Сказала как в забытьи, думая о чем-то, владевшем ею. "Благодарю вас, ангел нежный" - взволнованно сказал Вагаев, взял руку, поцеловал в запястье, выше - дальше не позволял рукавчик.

Даринька не отняла руки, - "не сознавала".

"Не знаю, что со мной - шептал Вагаев. - С той ночи, когда стояли у монастыря, помните выдали мне урок, что так нельзя когда рассказывал вам о метели, о чуде и вы назвали с такой нежностью с той чудесной ночи думаю о вас, ношу вас в сердце не могу без вас! Не думал, что так серьезно и так больно. Вы плачете"

"Вагаев, - вспоминала Даринька, - так никогда не говорил, так искренно, проникновенно нежно". И она не совладала с сердцем.

"Как вы устали, бледная какая я утомил вас - тревожно говорил Вагаев, - я сейчас уйду - Кукушка прокуковала 10. - Вы позволите, еще заехать не стеснит вас?" Даринька молчала. Он ей напомнил, - не так, как на крыльце недавно, с усмешкой, когда спросил, про Карпа: "Это что-нибудь страшное?" - напомнил, как она озиралась и шептала: "Карп, кажется?" - "Может быть, вас стесняет, что я бываю, когда Виктор в Петербурге скажите откровенно, я примирюсь, как мне ни трудно скажите" Даринька вздохнула. И сказала, как чувствовала ее сердце: "Нет, все т е п е р ь". Вагаев поразился, как она сказала это. Он спросил; "Но почему вам все равно т е п е р ь?" Даринька сказала только: "Не надо говорить мне больно".

- Он заставил Дариньку открыться, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Нежностью, проникновенностью заставил. Это он умел отлично. И она ему открыла душу, все ему сказала про всю ту ложь, какой ее опутали, что я ее бросаю, что т а со мной в Петербурге, мы опять сходимся и предлагаем "отступного". Он поверил или сделал вид, что верит. Даринька говорила, что он был страшно возмущен "такой низостью". Ну, использовал всю ситуацию, и у него явились планы, какие-то надежды. Не только обольстить. Теперь, когда узналось все Словом, с Димой случилось чудо Вагаев - полюбил! Этому я не верил, в Димин романтизм, никак не думал. А случилось. "Голубые письма", которые он писал из Петербурга, закидывал ими Дариньку, иногда по два в день, - она их мне давала, и Дима знал - все объясняют. Женщины ему легко давались, были у него победы и во дворцах не верится, какие крепости ему сдавались. Говорил - "брал мимоходом, взглядом, все женщины всегда о т к р ы т ы!". Но в Дариньке столкнулся с ч е м-т о. Это ч т о-т о впервые высказал ей еще в Москве. У Пушкина про это гениально. Дима знал Пушкина Узнали после, что он и сам шутил стишками, вышла его книжка - "Голубое".

"Вагаев, - вспоминала Даринька, - даже побледнел, когда узнал. Говорил страстно, нежно: Так оскорбить святую! я готов на все если бы он принял вызов, я готов драться на дуэли но Виктор шпак и трус!.."