Рысак остановился, фыркнул - и повернул налево. Вагаев потянул правую вожжу, но рысак упрямо тянул влево. Вагаев придержал и осмотрелся. Было смутно, леса не видно было за метелью. Вагаев решил, что они уже миновали вырубку, что это знакомая болотная низина, а вправо, чуть повыше Всесвятское. Он резко послал Огарка вправо, но рысак ворочал влево. Это показалось странным: Огарок к вожжам был чуток. Вагаев стал вспоминать: когда поехали от цыган, дуло как будто справа потом, у соснового островка, надо было сворачивать, и они свернули - и стало нести в лицо? Дариньке тоже помнилось, что свернули и стало стегать в глаза. Значит - свернули вправо. А надо было свернуть налево, к Петровскому-Зыкову, по Старой Сечке. Ясно, что Огарок исправлял ошибку: Вагаев назвал его молодцом и дал ему полную свободу. Рысак проваливался по брюхо, выкидывался с храмом и сильно парил. "Бедняга, засечется, набьет плечи" - сказал Вагаев. Даринька пригляделась и сказала: "Мы не по дороге едем, поглядите- глубокий снег!" Вагаев успокоил: сейчас и дорога будет, место знакомое. "Да вон и вешка!" Но это была не вешка, а верхушка зеленой елочки, и кругом были такие же нерхушки. Он постарался вспомнить, - и припомнил: ну, конечно - это заросшее болотце, к Всесвятскому, и будет сейчас проселок, не раз проезжал верхом. "Сейчас выберемся", - уверенно сказал он и прижал Даринькину руку.

Совсем стемнело. Огарок крутил по елкам, санки поскребывало снизу, встряхивало и стукало. "Странно - сказал озабоченно Вагаев, - это, пожалуй, вырубка, нас трясет" И они увидали занесенную плюхами лапистую ель. Огарок нехотя обошел ее, резко остановился, потянул храпом, мотнул - и опять повернул налево, Елок уже не было видно. Открылось поле: саночки потянуло гладко. "Только такая машина может по целине! - сказал Вагаев про Огарка. - Наш плут вывозит и вывезет!" И только успел сказать, Даринька вскрикнула: "Голова-то!.. что это в яме мы?!.." В белесоватой мути, над ними, темнела задранная голова Огарка: казалось, что рысак лез на стену. Они вдруг поняли, что надо сделать, и ухватились за передок. Вагаев гикнул, взмыло снегом, рысак рваиул из снежной тучи и вытянул на взгорье. "Браво! - крикнул Вагаев, - молодец, Дари!.. но что я сделал!.." "Я люблю метель, - сказала, отряхивая снег, Даринька, - только бедного Огарка жалко". Вагаев прижал крепче ее руку и сказал: "Ваши глаза мне и в метели светят".

Сумерки сменились ночью, но какой-то странной, - "без темноты и света, - как говорила Даринька, - будто не на земле: какое-то н и к а к о е, совсем пустое". И в этом пустом и н и к а к о м, без неба, хлестало снегом. Стегало со всех сторон, секло лицо, крутило. Огарок - будто его и не было, - остановился, фыркал. "Вот что, - сказал Вагаев, - попробую провести берите рукавицы, вот вам вожжи" Даринька сказала: "Вы-то как же без рукавиц?" Стала говорить, что ей совсем не холодно, и жарко даже а если замерзать будем, можно п о к а медвежинкой накрыться. Почему же замерзать? Люди же замерзают и совсем не страшно, все в воле Божией, все ведь Божье - и ветер, и снег, и метель, и бедный Огарок, - ничего не страшно. Она говорила спокойно, и Вагаеву "было страшно интересно" слышать, что она заговорила, и так заговорила: раньше она совсем не говорила.

Вагаев вгляделся в Дариньку, не увидел, а лишь почувствовал "радостные глаза, живые", взял ее руку и поцеловал завеянный рукавчик. "Как вы необыкновенно говорите, - сказал он нежно, - вам, т а к о й, страшно не может быть". Он надел ей свои теплые, просторные рукавицы, дал вожжи, вдел ее руки в петли, сказал: "На случай, вожжи бы не упали"- и сошел с санок. И только сошел, по пояс провалился в снег. Санки тряхнулись и поплыли. Даринька начала молиться.

"Сто-ой!.." - услыхала она далекий возглас, очнулась и опять почувствовала метель. Была г д е - т о, - в молитве ли, в полусне ли, - и там, где была она, не было ни метели, ни санок, ни режущего ветра- ничего не было. Была тишина и свет. Там, где она была, сказало душе ее: "Все хорошо". "Вожжи не выпускайте! - кричал незнакомый и страшный голос. - Сейчас поправлю!" Даринька вдруг почувствовала, что падает, и схватилась за передок саней. Смутная голова Огарка с блестящим глазом была непонятно близко, храпела и обдавала паром. Даринъке показалось, что рысак бесится, санки трещали, лязгали, - рысак выворачивал оглоблю? И она поняла, что сейчас в с е з д е с ь кончится. Поняла это острым, мгновенным страхом, "слабой, земной душой". Было это - одно мгновение. Страх унесло метелью, и осветила вера, что все покойно и хорошо.

Она увидала справа от себя темное. Эго был Вагаев. И услыхала голос, осипший и задохнувшийся: "Черт, скручу-у!.." Темное вдруг взметнулось, рвануло поднявшуюся правую оглоблю, кривую, длинную, похожую на фиту, - Даринька ее помнила, - и качнуло храпевшего рысака. Санки выправились, Вагаев рванул за вожжи и осадил: "Иди, дьявол!.." Даринька услыхала шлепанье: Вагаев оглаживал Огарка. "Запарился, бедняга пусть отдохнет немного".

Вагаев присел на санки. "Вы еше живы, бедная девочка!.. - услыхала Даринька молящий шепот. - Боже мой, что я сделал с вами!.." "Будет все хорошо сказала она спокойно и взяла его коченевшую от мороза руку, - Я согрею, наденьте рукавицы, дайте другую руку". Вагаев после ей высказал, что от этих слов у него закипели слезы. Он дал ей руки, она их грела своим дыханием и надела на них теплые рукавицы. "Я з н а ю, сказала она, - у меня на душе покойно, и будет хорошо". "Да, будет хорошо", - повторил он ее слова, подчеркнул голосом.

И тут случилось Даринька называла это "чудом".

Вагаев подошел к Огарку, чтобы поднять его, и вдруг услыхал восторженный, словно победный крик Дариньки: "Свет!.. свет!.."

Дариньке показалось, будто блеснуло искрой, все в ней как будто осветилось и она вскрикнула слышанное Вагаевым: "Свет!.. свет!.." И услыхала радостный' крик Вагаева: "Ура-а!.. Всесвятское!.." Искра светила слева. И, как бы утверждая, что и он видит свет, Огарок заржал и стронулся. Шли на свет.

"Дорога!.. вешка!.." - кричал Вагаев, и Даринька увидела, совсем близко, мутное пятно света и на нем полосы метели. Было непонятно, что свет так близко. Рысак уткнулся в сарай, на кучу бревен. За сараем, сверху, светился огонь в окошке. Залаяла собака. На стук в ворота тревожный голос окликнул: "Кто там?"

Это был клеевой завод купца Копытина, на отшибе, в двух верстах от Всесвятского. Заводский сторож, чудаковатый мужик, будто и выпивший, принял радушно, поставил под навес Огарка, накрыл даже лоскутным одеялом, хозяйственно пожалел: "Лошадку-то как измаяли", - поставил самоварчик, докрасна раскалил чугунку. Они сидели - и будто ничего не понимали. А мужик покачивал головой и ахал: "Да как жe это вы так да дело-то какое-е голуби вы ссрдешные вышло-то как да ведь как ладно-то попали!. да вас прямо Господь на меня навел!.. чудеса-а!.."

И правда, вышло совсем чудесно.

Мужик собирался ложиться спать: "Сидеть-то одному скушно, святки, завод не работает Клеек варим трое нас, рабочих, голье конячье вывариваем ну, понятно, от жилья подальше, на пустыре, дух тяжелый. Да вспомнилось, именинник я завтра, надо бы засветить ланпадку. Яков я, брат Господний так все меня и величают - брат Господний. А чего, ваше благородие, смешного, такое имя, благочестивое все Господни. Вздул огонь, ланпочку засветил, ланпадочку затеплил. Вы и увидали мой огонек! Только хотел ланпочку задуть, Жучка залаяла, а вы - тут как тут. А то бы и долго ли замерзнуть. Намедни трое замерзли, с Ховрина шли, сто сажен от меня не будет, так друг на дружку и полегли, замело. Только по ноге углядели. Болотина, на отшибе. С Разумовского ехали? Значит, надо бы вам на Петровско-Зыково, а вы вон много вправо забрали. Это вас мой Ангел навел ему, барышня, молитесь и вы, ваше благородие Яков, брат Господний именинник я завтра, как можно, надо ланпадочку, вот и вышли на огонек".