И вот глубокой зимой, когда помело метелью, за всенощной под Николин день, потянулись для величания с клиросов, и в перервавшем дыхание восторге он увидал наконец е е. Шла она от правого клироса за головщицей, высокой, строгой, с каменно-восковым лицом, мантейной монахиней Руфиной. Другая была она, не та, какую увидел на рассвете, детски-испуганную и не та, осветленная, с осиявшими его лучезарными глазами. Траурная была она, в бархатном куколе-колпачке, отороченном бархатной, на мелкой волне, каемкой, выделявшем бледное, восковое, прозрачное лицо, на котором светились звездно, от сотни свечей-налепок, восторженно-праздничные глаза. Лицо ее показалось ему одухотворенным и бесконечно милым, чудесно-детским. Наивно-детски полуоткрытый рот, устремленные ввысь глаза величали Угодника, славили восхищенно - "правило веры и образ кротости". Он слышал эти слова, и "образ кротости" для него был ее образ кротости, чистоты, нежной и светлой ласки.

- Я слушал пение, и эта святая песнь, которую я теперь так люблю, пелась как будто ей, этой юнице чистой. Во мне сливались обожествление, восхищение, молитва - рассказывал Виктор Алексеевич. - Для меня "смирением высокая, нищетою богатая" - это были слова о ней. Кощунство. Но тогда я мог упасть перед ней, ставить ей свечи, петь ей молитвы, тропари, как Пречистой! Да, одержимость и помутнение, кощунство. Но в этом кощунстве не было ничего греховного. Я пел ей взглядом, себя не помня, продвинулся ближе, расталкивая молящихся, и смотрел на нее из-за шлычков-головок левого клироса. На балах даже простенькие девичьи лица кажутся от огней и возбуждения прелестными. Так и тут: в голубых клубах ладана, в свете паникадил, в пыланье сотен свечей-налепок, в сверкающем золоте окладов светлые юные глаза сияли светами неземными, и утончившееся лицо казалось иконным ликом, ожившим, очеловечившимся в восторженном моленье. Не девушка, не юница, а иная, преображенная, н о в а я.

Он неотрывно смотрел, но она не чувствовала его, вся - в ином. И вот - это бывает между любящими и близкими по духу - он взглядом проник в нее. Молитвословие пресеклось на миг, и в этот миг она встретилась с ним глазами и сомлела. Показалось ему, будто она хотела вскрикнуть. И она чуть не вскрикнула, - рассказывала потом ему:

"Я всегда следил а за молящимися, ждала. И много раз видела и пряталась за сестер. И тогда я сразу увидала, и, как сходились на величанье, молила Владычицу дать мне силы, уберечь от соблазна, - и не смотреть. И когда уже не могла, - взглянула, и у меня помутилось в голове. Я едва полнялась на солею и благословилась у матушки Руфины уйти из храма по немощи".

Он видел, как ее повела клирошанка, тут же пошел и сам, но на паперти не было никого, крутило никольской метелью.

А наутро накупил гостинцев: халвы, заливных орехов, яблочной пастилы, икры и балычка для матушки Агнии, не забыл и фиников, и винных ягод, и синего кувшинного изюму, и приказал отнести в Страстной, передать матушке Агнии - "от господина, который заходил летом".

- Они были потрясены богатством, - рассказывал Виктор Алексеевич, - и матушка Агния возвела меня в святые, сказала: "Это Господь послал".

Началось разгорание любви. Они виделись теперь каждую всенощную и искали друг друга взглядами. Находили и не отпускали. Ему нравилось ее робкое смущение, вспыхивающий румянец, загоравшиеся глаза, не осветляющие, не кроткие, а вдруг опалявшие и прятавшиеся в ресницах Взгляд ее делался тревожней и горячей. После этих всенощных встреч она молилась до исступления и томилась "мечтанием".

- Я ее развращал невольно, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Она каялась в помыслах, и старенький иеромонах-духовник наложил на нее послушание - по триста земных поклонов, сорокадневие.

Так, в обуревавшем томлении, подошла весна. Хотелось, но не было предлога, как в июле, зайти к матушке Агнии, справиться о девице Королевой. На Страстной неделе, за глубочайшими службами, распаленный весенним зовом, Виктор Алексеевич соблазнялся в храме и соблазнял. Это были томительно-сладостные дни, воистину с т р а с т н ы е. За Светлой заутреней был восторг непередаваемый: "В эту Святую ночь я только ее и видел!" Они целовались взглядами, сухо пылавшими губами. Он едва сдержался, чтобы не пойти в келью матушки Агнии. И опять, как в Николин день, послал с молодцом из магазина заранее заготовленное "подношение", до цветов. Послал и сластей, и закусок, и даже от Абрикосова шоколадный торт, и высокую "бабу", изукрашенную цукатами и сахарным барашком, и - верх кощунства! - "христосование": матушке Агнии большое розовое яйцо, фарфоровое, с панорамой "Воскресения", ей - серебряное яичко, от Хлебникова, с крестиком, сердечком и якорьком, на золотой цепочке.

- Представьте тридцатитрехлетнего господина, т а к подбирающегося к юнице чистой, к хранимому святостью ребенку - рассказывал Виктор Алексеевич. - Без думы о последствиях, да. Да еще пасхальное яичко, с "эмблемами"!

В субботу на Святой, в теплый и ясный день, когда он пришел со службы по-праздничному рано, когда в открытые окна живописного старого особнячка, выходившего в зеленевший сад, доносился веселый трезвон уходившей Пасхи и нежное пение зябликов - в то время в Москве были еще обширные и заглохшие сады, - подгромыхал извозчик, и у парадного тихо позвонились. Он пошел отпереть - и радостно и смущенно растерялся. Приехали гости совсем нежданные: матушка Агния, в ватном салопе, укутанная по-зимнему, в семь платков, и тоненькая, простенькая черничка Даша. Тут же они ему и поклонились, низко-низко, подобострастно даже. Он не мог ничего сказать, не понимал и не понимал, зачем же они приехали, и отступал перед ними, приглашая рукой - войти. Матушка Агния, которую молча раскутала черничка, стала искать иконы, посмотрела во все углы, перекрестилась на сад, в окошко, и умиленно пропела:

"А мы к вашей милости, сударь, премного вами благодарны за заботы о нас, сиротах втайне творите, по слову Божию спаси вас Господи, Христос Воскресе. Узнали сердцем, Дашенька так учуяла на Светлый День взысканы от вас гостинчиком вашим и приветом уж так задарены глазам не верим, а поглядишь"

Он растерянно повторял: "что вы, что вы" - и увидал благоговеющий взгляд, осиявший его когда-то, милые руки девичьи, вылезавшие сиротливо из коротких рукавчиков черного простого платья совсем монастырского покроя, и ему стало не по себе, - чего-то стыдно. А матушка Агния все тараторила напевно, "человеческая овечка":