И вот во время болезни Дариньки произошло такое, чего никак нельзя было объяснить точным и "здравым" мышлением.

Что болезнь Дариньки была как бы предуказана знамением во сне - "видением матушки Агнии", это никак в нем не умещалось, и он объяснял это "знамение" естественными причинами: в организме Дариньки случилось ч т о-т о еще до сна, и это ч т о-т о, при ее слишком нервной организации, неясными ощущениями уже грозящей боли и могло вызвать видение матушки Агнии, положившей ручку с грустью свою на "чрево", в котором ч т о-т о уже случилось. Он сказал докторам про сон, чтобы осветить им картину заболевания, дал объяснение "видению", и они согласились с ним. Узнав, как больная проводила время до своего падения с террасы, и принимая в соображение, что никаких видимых следов ушиба об лейку не обнаружено, они приходили к выводу, что падение могло бы обойтись и без последствий, особенно таких молниеносных, если бы не случилось ч е г о-т о раньше; а это ч т о - т о как раз и было: за два дня перед тем Даринька снимала в саду антоновку, прыгала, как ребенок, карабкаясь даже на деревья, - что очень важно! - и не раз тянулась - что чрезвычайно важно! - сбивая яблоки довольно тяжелой палкой, - что также чрезвычайно важно. Доктор Хандриков, уже немолодой, похожий на Достоевского, - его отец знавал отца Достоевского по Мариинской больнице, - при сем заметил, что полной истины мы не знаем, а если больная верующая, так это может только помочь в болезни, - вера горами двигает. С этим шутливо согласился и молодой акушер Снегирев и ободряюще сказал Дариньке, лежавшей при них с закрытыми глазами: "А вы, милая сновидица, помогайте нам, старайтесь какой-нибудь поприятнее сон увидеть например, как ваша милейшая старушка поставила вас скоренько на ножки". На эту шутку Даринька не ответила и прикрыла лицо руками, - ей было стыдно. После утомительной работы акушер с удовольствием выпил водки и объявил, что при таком идеальном сложении и таком сильном сердце можно вполне надеяться, что все благополучно обойдется.

- Я старался себя уверить, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что этот сон мог повлиять на Дариньку, ослабить ее борьбу с болезнью, и проклинал эту каркалу, матушку Агнию, с ее затрапезной кофтой и грустным взглядом. От этого ее взгляда Даринька и почувствовала себя как бы обреченной. Убеждал себя, а во мне нарастало что-то пугающее и мрачное. И чем разумней, казались мне, разбивал я родившуюся во мне тревогу, она укоренялась крепче.

И эта тревога оправдалась. Две недели упорно держалась лихорадка, доктора ездили каждый день и становились день ото дня тревожней: температура показывала с упорным постоянством: 37 и 7 - утром, 38 и 2 - вечером. Даринька слабела, отказывалась принимать микстурки и пилюльки: "Тошно!" - перестала пить миндальное молоко и строго предписанное - "через четверть часа по глотку шампанского". И вдруг, вспомнив что-то, радостно попросила дать ей святой водицы. Виктор Алексеевич, чтобы доставить ей удовольствие, погнал дворника Карпа в ближнюю церковь: "Взять на целковый, что ли святой водицы". Дворнику воды не дали, а пришла курносенькая говорливая старушка, сама просвирня, и благочестиво вручила самому барину запечатанную сургучом бутылочку со святой водой, "с крещенской самой чи-истая, как слеза". С радости Виктор Алексеевич дал ей еще целковый, отмахнулся на какие-то ее советы - довериться, спрыснуть боляшую с уголька и отслужить молебен Гурию, Самону и Авиву, насилу выпроводил, - старушка все порывалась что-то поговорить больной, и был несказанно счастлив, когда милая Даринька выпила с наслаждением почти чашку и глаза ее засветились счастьем.

В тот же вечер, осмотрев больную, доктора вышли в залу с особенно строгим видом, поговорили между собой по-латыни, - Виктор Алексеевич понял, что положение серьезно, грозит воспаление брюшины, - и сообщили ему уклончиво, что у больной начинает определяться родильная горячка, принявшая "литическую" форму, - он это не понял и попросил разъяснения, - что, конечно, молодой организм может выдержать, если не случится "непредвиденных" осложнений, а пока надо аккуратно держать компрессы, следить за пульсом, и они сейчас же пришлют опытную сиделку-акушерку: больную нельзя оставлять ни на минуту, так как может случиться кризис.

Виктор Алексеевич особенно остро принял изо всего одно только слово - к р и з и с, показавшееся ему "мохнато-черным и злым, с лапками, как паук". Взятая из богадельни старушка для ухода самовольно ушла ко всенощной. Виктор Алексеевич, в оцепенении и тоске, сидел у постели Дариньки, прислушивался к ее дыханию, казавшемуся тревожным, и внутренними глазами видел, как этот ужасный к р и з и с, с горбатыми черными лапами, возится где-то тут, в темном углу, за ширмой, куда не доходит отсвет голубоватого ночника. Даринька начинала бредить, передыхать, хрипло вышептывала слова, что-то невнятное, - может быть, слова молитвы. Просила не открывать ей ноги, не подымать рубашку, вскрикивала: "Не мучайте закройте одеяло как не стыдно!.." Говорила про какую-то великомученицу Анастасию-Узорешительницу: "Главка ее у нас, в ковчежце помолитесь, миленькие." Виктор Алексеевич испугался, когда Даринька вдруг стала подниматься, что было строго запрещено, хотел уложить ее, но она металась в его руках и повторяла: "Нельзя надо скорей вставать, велела с а м а Пресветлая" Он уложил ее, поправил на лобике уксусный компрессик и поцеловал в обметанные жаром губы. Она взглянула на него, "разумными глазами", и лихорадочно-быстро стала говорить, вполне сознательно: "Так нельзя, в темноте, без лампадочки затепли, миленький поставь поближе ко мне на столик, благословенье мое Казанскую-Матушку". Обрадованный, что она говорит разумно, что, должно быть, ей стало лучше, он перенес и устроил на столике у ее постели образ Богородицы Казанской, благословенье матушки Агнии, долго искал масло и фитильки, оправил, как мог, лампадку, зажег и пристроил ее в коробку с ватой, чтобы она стояла. Даринька следила за ним и говорила: "Как ты хорошо умеешь только стыдно мне, тревожу тебя". Потом перекрестилась и сказала совсем разумно: "Я завтра встану, мне хорошо, я совсем здорова". И успокоилась, затихла. Он послушал ее дыхание, и ему показалось, что она дышит ровно. И тут ч т о-т о сказало в нем, что кризис не посмеет ее отнять, что тогда для чего же тогда в с е было?!

Приехала акушерка, развязная, костлявая, стриженая и неприятная - "солдат в юбке", - нестерпимо навоняла пахитоской, напрыскала везде карболкой и велела убрать со столика "все это сооружение": "Зацепим - и больную еще спалим!" Виктор Алексеевич нерешительно отодвинул столик. Акушерка швырнула пахитоску на пол, придавила ногой, хлопнула себя по бокам, засучила пестрые рукава, откинула одеяло с Дариньки, - Виктор Алексеевич смутился и попросил: "Поосторожней, пожалуйста можно испугать больную!" - не обратила никакого внимания на его слова, разбинтовала у Дариньки живот и принялась что-то быстро проделывать над ним, приказав Виктору Алексеевичу светить пониже. Даринька, должно быть, испугалась, смотрела безумными глазами и шептала, тоненько, "как комарик": "Ой, потише" - но акушерка не обратила внимания, пробасила отрывисто: "Терпите, милая, надо же мне исследовать!.." - и должно быть, сделала очень больно: Даринька охнула, а Виктор Алексеевич, потеряв голову, схватил акушерку и отшвырнул. Она нимало не смутилась и деловито спросила, где у них вымыть руки? Потом привела все в порядок, пощупала пульс, поставила градусник и пробасила: "Молодцом, непременно шампанского с сахаром!"

Градусник показал невероятное: 40 и 3! Виктор Алексеевич схватился за голову, чувствуя наступающий "кризис". Но акушерка была невозмутима: налила шампанского в бокальчик и бросила кусок сахару: "Пейте, милая". Даринька глядела "совсем безумно", стиснула крепко зубки и, как ни возилась акушерка, не позволила влить шампанского. Виктор Алексеевич нагнулся и ласково пошептал: "Хочешь святой водицы?" Она сказала ему глазами, и он дал ей святой водицы. Она выпила с наслаждением, закрыла глаза и задремала. Акушерка настаивала: "Шампанского, с сахаром!" Но как ни шептал Виктор Алексеевич про водицу, в надежде, что она снова откроет рот и они вольют ей шампанского с сахаром, которое "незаменимо в такие серьезные минуты", она не отзывалась, и акушерка впрыснула камфару, Даринька стала бредить: "Подымают велят вставать недостойна я Господи" Виктор Алексеевич схватился за голову и помчался за Хандриковым, хотя был уже третий час ночи. Акушерка обидчиво сказала: "Что же вы мне не доверяете, я же тут!" - и когда Виктор Алексеевич уехал, она какой-то пластинкой разжала у больной рот и влила ей бокал шампанского с сахаром. Потом выпила и сама и закурила от лампадки. Обо всем этом она лихо рассказывала после, как она "подняла" больную.

Виктор Алексеевич привез Хандрикова, с постели подняв. Доктор пощупал пульс, смерил температуру, пожал плечами: температура стремительно упала: 38 и 2. Велел сейчас же к ногам горячие бутылки и повторить камфару. Даринька от бутылок вздрогнула, открыла глаза и - улыбнулась. Хандриков щупал пульс. Лицо его стало напряженным, глаза насторожились, и он не сказал, а хрипнул: "Что же это она с нами вы-де-лыва-ет ничего не понимаю возьмите-ка?.. - торопливо сказал он акушерке, словно поймал что-то необыкновенно интересное, - совершенно нормальный хорошего наполнения! ну-ка поставьте еще, померяем?.." Акушерка пощупала и сказала уверенно: "Шампанское с сахаром". Градусник показал 36 и 8. "Кризиса" не случилось: температура дальше не падала и не повышалась. Даринька хорошо уснула. Виктор Алексеевич зашел за ширму, быстро перекрестился и беззвучно затрясся в руки.

Уезжая, уже на рассвете, Хандриков говорил: "Тридцать лет практикую, но т а к о г о у меня еще ни разу не случалось". Уже в шубе, он повернулся к больной, безмятежно спавшей, поглядел на нее внимательно, "восторженно, как мастер любуется на свое искусство", - рассказывал Виктор Алексеевич, даже нагнулся к ней, словно хотел поцеловать ее в разметавшиеся на лбу кудерьки, и тихо, растроганно сказал стоявшему рядом Виктору Алексеевичу: "Удиви-тельная она у вас какая-то особенно очаровательная, детская вся чудесный, святой ребенок!" Виктор Алексеевич не мог ничего ответить, пожал ему крепко руку и проглотил подступившее к горлу - "благодарю". В передней, все еще в возбуждении Хандриков говорил, принимая от акушерки бокал шампанского: "Присутствовали при чуде? определенно начинавшийся перитонит р а с т а я л! запишем в анналы, но, конечно, не объясним". Акушерка уверенно сказала: "Шампанское с сахаром!" Он отмахнулся и потрепал ее по плечу: "Знаю ваше шампанское с сахаром! Сами отлично понимаете, Надежда Владимировна раз уже начиналось тление, никакие шампанские не спасут а вы можете констатировать собственным вашим носом, что характерного т л е н и я п о ч е м у-т о не стало слышно - и я ничего тут не понимаю".

Случилось то, чего страстно хотел, о чем м о л и л с я Виктор Алексеевич и чего "не могло не быть".

- Да, я молился без слов, без мысли, - рассказывал он. - Молился душой моей. Кому? В страшные те часы все обратилось для меня в Единосущее-Все. Когда тот черный, мохнатый "кризис" подкрадывался па горбатых лапах, чтобы отнять у меня ее и с ней отнять все, что внял я через нее, я з н а л, что ему не совладать с п л а н о м. Веянием каким-то я чувствовал, что я уже нахожусь в определившемся п л а н е и все совершается по начертанным чертежам, п у т я м. Я знал, что она необычайная, н а з н а ч е н н а я. И ей умереть н е л ь з я. Если бы она покинула меня тогда, когда я еще был т е м н ы м, после всего, что случилось с нами, это было бы таким бессмысленным, таким бездарным, таким абсурдом, что оставалось бы только- все это ви-димое взорвать и самому стереться. Абсурд, обращающий в пыль даже наши ребяческие представления о "грошовом смысле", о нашей "неизмеряемой закономерности". Я чувствовал, что не случайно явилась она мне "на перепутье", что она в моей жизни - как и д е я в чудесном произведении искусства, что она брошена в мир, в меня и "произведение будет завершено".

Поднялось радостное утро- утро очарования. Было начало октября, но в ночь выпало столько снегу, как бывает только глухой зимой. Дариньке было из постели видно, как сирень никла под снегом, как розовые и голубые астры сияли из-под сугроба розовыми и голубыми звездами, снеговыми гирляндами свисали ветви берез над садом, а листья винограда на террасе, пронизанные солнцем, ало сквозили из-под снега. И на этой живой игре - солнца, цветов и снега - нежно дышали розы на столике, привезенные докторами, как победа. И на всю эту прелесть жизни радостно-детски смотрели глаза больной.

- Она положительно всех очаровала, - рассказывал Виктор Алексеевич, - доктора просидели у нас тогда до вечера, празднично-возбужденные, может быть чуть влюбленные, как с шампанского. И надо всем веяло светлым очарованием. Я был душевно пьян, что и говорить. Но она, воскресшая чудесно, была не прежняя, а какая-то внеземная, просветленная, на все взиравшая, как на чудо. Бывает это после тяжелой болезни. В ней это было особенно как-то ярко.