На чугунной паперти стояли монашки с книжками и кланялись в пояс подаяльцам. Робко заглядывая в лица, она оделила всех: лица были обветренные, в сизых, с мороза, пятнах. Были все больше дальние - с Каргополя, с Онеги, - во имя Божие. С тяжелым сердцем склонилась она перед Иконой, стараясь собрать мысли; но не было сил молиться. Она собирала силы, твердила: "Прости, очисти в соблазне я дай мне силы. Пречистая!.." - а рука сжимала гранатовые серьги в муфте, сверкали в мыслях рассыпанные камни-самоцветы. И только когда дошло до ее сознания сжившееся с душой "призри благосердием, всепетая Богородице и исцели души моея болезно!.." - душа ее возгорелась и слезы выплакались с печалью. Надо было спешить. Виктор Алексеевич остался курить наружи. Стало опять легко, бойкая жизнь вертелась.

По дороге домой заехали к Фельшу, на Арбате, купить гостинцев детям Виктора Алексеевича - Вите и Аничке - к Рождеству. У Фельша Даринька увидала украшенную елку, в свечках, и пришла в неописанный восторг; надо, надо устроить елку, и чтобы были Витя и Аничка! Она давно этого хотела, но Виктор Алексеевич все почему-то уклонялся. Теперь же он сразу согласился, и они накупили пряников, драже, рождественских карамелек с месяцем, сахарных разноцветных бус, марципанных яблочков и вишен, мармеладу звездочками, пастилок в шашечку, шариков и хлопушек - чего только хотелось глазу. Даринька увидела пушистую девчурку, "позднюю покупательницу", прыгавшую на мягких ножках, присела перед ней и спрашивала умильно, как ее звать, "пушинку". Девочка лепетала только: "Ма ма"

Когда они ехали домой, сияли над ними звезды в седых дымах. Виктор Алексеевич, державший Дариньку, почувствовал вдруг, что она сотрясается от рыданий. "Милая, что с тобой?" - спросил он ее тревожно. Она склонилась к нему и зашептала; "Я все забыла, обещалась вышить покров на ковчежец великомученицы Узорешительницы забыла бархатцу не купила, канительки она, Великомученица, в с е может понимаешь в с е может!.."

Он ее крепко прижал к себе. Он понял, о ч е м она. Еще у Фельша понял, по ее умильному лицу, по голоску ее, когда присела она перед "пушинкой" и слушала умильно ее лепет: "Ма ма"

IX ПРОЗРЕНИЕ

В сочельник, впервые за много лет, Виктор Алексеевич вспоминал забытое чувство праздника, - радостной новизны, будто вернулось детство. Он был счастлив, жизнь его обернулась праздником, но тот сочельник выделился из ряда дней.

- Остался во мне доныне, - рассказывал он впоследствии, - живой и поющий свет, хрустальный, синий, в морозном гуле колоколов. Я видел ж и в ы е звезды. Хрустальное их мерцание сливалось с гулом, и мне казалось, что звезды пели. Это знают влюбленные, поэты святые, пожалуй, знают.

Тот день начался неожиданностью.

Даринька вставала ночью: он смутно помнил милую тень ее в сиянии лампадки, потом - пропала, "укрылась в келью", - подумалось ласково впросонках. Была у них дальняя комнатка, с лежанкой, с окошком в сад, в веселеньких обоях, - птички и зайчики, - Даринька называла ее "детской". Эту комнатку попросила она себе молиться; "Можно?" Там стояли большие пяльцы, висели душевные иконы - Рождества Иоанна Крестителя, Рождества Богородицы, Анастасии-Узорешительницы, и лежал коврик перед подставкой с молитвословом. В тяжелые минуты Даринька только у себя молилась. Тогда, впросонках, подумалось: "Что-то у нее тяжелое", - и спуталось с девочкой у Фельша, с бархатом на снегу.

Кукушка прокуковала 9, когда он вышел в столовую. Расписанные морозом окна искрились и сквозили розово-золотистым солнцем. Прижившаяся у них старушка-богаделка доложила, что барыня чем свет вышли и сулились вернуться к чаю. Он подумал: "В церковь пошла, должно быть, милая моя монашка", как Даринька явилась, радостная, румяная с мороза, ахнула, что он уж встал, и смущенно стала показывать покупки. Оказалось, что это не наряды, как он подумал, а лиловый бархат, шелка и канителька, на покров Анастасии-Узорешительнице, по обещанию. Она виновато просила простить ее, что потратила уйму денег, чуть не двенадцать рублей, серебром, но "очень надо, по обещанию". Он вспомнил, как она вчера плакала дорогой, как умильно ласкала у Фельша девочку, называла ее "пушинкой", молилась ночью - привлек к себе на колени и пошептал. Она застыдилась и вздохнула.

Все было радостное в тот день, как в детстве. Празднично пахло елкой из передней, натертыми полами под мастику - всегда к Рождеству с мастикой! - ручки дверей были начищены и обернуты бумагой, мебель стояла под чехлами, люстра сквозила за кисейкой, окна глазели пустотой и ждали штор, - все обновится в праздник; только иконы сияли ризами, венчиками из розочек, голубыми лампадками Рождества. Эта праздничность вызвала в нем забытые чувства детства. Он сказал ей, что ему радостно, как в детстве, и это она, Даринька, совершила такое чудо преображения. Она так вся и засияла, сложила руки ладошками под шеей, сказала: "Все ведь чудо, святые говорили а наша встреча?!.." - и осветила лучистыми глазами.

- Этот единственный е е взгляд всегда вызывал во мне неизъяснимое чувство святости? - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я мог на нее молиться.

Она все знала, будто жила с ним в детстве, Сказала, что завтра будут, пожалуй, поздравители и надо накрыть закуску: будут с крестом священники, приедут сослуживцы. Она разыскала по чуланам все нужное, оставшееся ему в наследство, праздничное: с детства забытые тарелки, в цветных каемках, "рождественские" с желтой каемочкой - для сыра, с розовой - для колбас, с черно-золотенькой - икорная, хрустальные графины, серебряные ножи и вилки, стаканчики и рюмки, камчатные скатерти, граненые пробки на бутылки - и он неприятно вспомнил, как т а, все еще именующаяся г-жей Вейденгаммер, отослала ему "всю вашу рухлядь".

Теперь эта рухлядь пригодилась. За детьми он решил поехать утром, перед визитами. Игрушки уже были куплены: Аничке-кукла-боярышня, а Вите - заводной, на коне, гусарчик, правая ручка в бок. Выбрала сама Даринька: с детства о нем мечтала.