Виктор Алексеевич знал, что придется пойти ко всенощной: такой праздник, и Дариньке будет грустно, если он не пойдет. Стало темнеть, и Даринька сказала, что хочет поехать в Кремль, в Вознесенский монастырь. Почему непременно в Вознесенский? Она сказала, смутясь, что так надо, там очень уставно служат, поют как ангелы и она "уже обещалась".

Он спросил, что же разрешает поясок. Она пытливо взглянула, не смеется он он над ней. В милых глазах ее робко таились ч т о-т о - надежда, вера? - и он подавил улыбку. Она шепнула смущенно, в полумраке, - лампу еще не зажигали, светила печка. - доверчивым, детским шепотом, что "разрешает неплодие, и будут родиться детки". Он обнял ее нежно. Она заплакала.

В Вознесенском монастыре служба была уставная, долгая. Диринька стеснялась, что трудно ему стоять от непривычки: может быть, он пойдет, а ей надо, как отойдет всенощная, поговорить "по делу" с одной старушкой-монахиней, задушевницей покойной матушки Агнии. Виктор Алексеевич вспомнил про "поясок" и улыбнулся, как озабоченно говорит Даринька про э т о. Жалостный ее взгляд сказал: "Ты не веришь, а это так". На величании клирошанки вышли на середину храма, как в Страстном под Николин день. Такие же, бесстрастные, восковые, с поблекшими устами, в бархатных куколях-колпачках, Христовы невесты, девы. Он поглядел на Дариньку. Она повела ресницами, и оба поняли, что спрашивают друг друга; помнишь? Чистые голоса юниц целомудренно славили: "и звездой учахуся Тебе кланятися, Солнцу Правды"

Он пошел из храма, мысленно напевая: "и звездою учахуся" - счастливый, влюбленный в Дариньку, прелестно-новую, соединяющую в себе и женщину, и ребенка, очаровательную своей наивной т а й н о й. Походил по пустынному зимнему Кремлю, покурил у чугунной решетки, откуда видно Замоскворечье. Теперь оно было смутно, с редкими огоньками в мглисто-морозном воздухе, в сонном гуле колоколов. Этот сонный, немолчный звон плавал в искристой мути и, казалось, стекал от звезд. Месяц еще не подымался, небо синело глубью, звезды кипели светом.

- Вот именно - кипели, копошились, цеплялись усиками, сливались, разрывались - рассказывал Виктор Алексеевич, - и во мне напевалось это "звездою учахуся", открывшаяся вдруг мне "астрономическая" молитва. Никогда до того не постигал я великолепия этих слов. Они явились во мне живыми, во мне поющими, связались с небом, с мерцаньем звезд, и я почувствовал, слышал, как п е л и звезды. Кипящее их мерцанье сливалось с морозным гулом невидных колоколен, с пением в моей душе. Сердце во мне восторженно горело не передать. Я слышал п о ю щ и й свет.

Прозрение любовью? Не знаю. Знаю только, как глубоко почувствовал я неразрывную связанность всех и всего с о в с е м, с о В с е м будто все перевито этой Тайной от пояска с гробницы, от каких-то младенчиков-царевен до безграничных далей, до "альфы" в созвездии Геркулеса той бесконечно недоступной "альфы", куда все мчится, с солнцем, с землей, с Москвой, с этим Кремлем, с сугробами, с Даринькой, с младенчиками-царевнами, через которых может р а з р е ш и т ь с я - а почему н е м о ж е т?!.. - с этими кроткими, милыми, молитвенно светящими в темноту окошками в решетках, за которыми Даринька молилась Тайне о "детской милости". Почувствовал вдруг до жгучего, ожога в сердце, в глазах - ожога счастьем? - что мы у к р ы т ы, всё, всё укрыто, "привеяно в уюточку", как просказала та старушка у столика в морозе, матушка Виринея, прозорливая все, все усчитано, все - к месту что моя Дариня - отображение вечной мудрости, звезда поющая, учившая меня молиться. Там, в зимнем, ночном Кремле, в сугробах, внял я предвечное рождение Тайны - Рождество.

С этим прозрением Тайны он воротился в церковь. Всенощная кончалась. Он остановился за Даринькой. Она почувствовала его и оглянулась с лаской. Священник возглашал из алтаря: "Слава Тебе, показавшему нам Свет!.." Где-то запели, будто из мрака сводов, прозрачно, плавно. Пели на правом крылосе крылошанки, но это был глас единый, сильный. Пели Великое Славословие, древнее "Слава в вышних Богу". Даринька опустилась на колени. Виктор Алексеевич поколебался - и тоже преклонился. Его увлекало пением, дремотным, плавным, как на волне. Звук вырастал и ширился, опадал, замирал, мерцал. Казался живым и сущим, поющим в самом себе, как поющее звездное мерцанье.

Виктор Алексеевич качнулся, как в дремоте. Даринька шепнула: "Хочешь?" - и подала кусочек благословенного хлеба. Он с удовольствием съел и спросил, нельзя ли купить еще. Она повела строгими глазами, и ему стало еще лучше. Подошла монахиня-старушка и куда-то повела Дариньку. Скоро они вернулись, и старушка что-то ей все шептала и похлопывала но шубке, как будто давала наставление. Он ласково подумал: свои дела.

Когда они выходили, из-за острых верхушек Спасской башни сиял еще неполный месяц. Они пошли Кремлем, пустынной окраиной, у чугунной решетки. За ней, под горкой, светилась в деревьях церковка. "А я купила, хочешь?" - вынула Даринька теплую просфору из муфты, пахнувшую ее духами, и они с удовольствием поели на морозе. "Тебе не скучно было?" Он ответил: напротив, были чудесные ощущения, он полюбовался ночным Замоскворечьем, послушал звон Подумал, что она не поймет, пожалуй, и все же сказал, какое удивительное испытал, как звездное мерцанье мешалось с церковным гулом, "и получилась иллюзия, будто это пели звезды". "Понимаешь, будто они ж и в ы е п е л и!" Она сказала, что с ней это бывает часто, и она "ясно слышит, как поют звездочки". "Ты слы-шишь?!.."- удивился он. "Ну, конечно, слышу я это давно знаю. Все может славить Господа! - сказала она просто, как о хлебе. - Всегда поют на хваление, как же Хвалите Его, солнце, и луна, хвалите Его, небеса небес, и во Псалтыри читается как же! А в житии великомученицы Варвары ей даже высокую башню родитель велел построить, и она со звездочками даже говорила, славила Господа как же!.." Виктор Алексеевич восторженно воскликнул: "Да умница ты моя!" - и страстно обнял. Она выскользнула испуганно и зашептала; "Да могут же уви-деть!.." - "Кто, - сказал он, - снег увидит?" Она оглянула вокруг, увидала, как здесь безлюдно, шепнула, играя с ним: "А звездочки увидят?.." - и протянула губы. Вернулись они счастливые.

Х НАВАЖДЕНИЕ

То Рождество осталось для них памятным на всю жизнь: с этого дня начались для них испытания. Правда, были испытания и раньше, - Даринькина болезнь, - но то было "во вразумление". А с этого дня начались испытания "во искушение".

В "посмертной записке к ближним" Дарья Ивановна писала: "С того дня Рождества Христова начались для меня испытания наваждением, горечью и соблазном сладким, дабы ввести меня, и без того грешную и постыдную, в страшный грех любострастия и прелюбодейства".

В тот день Виктор Алексеевич у обедни не был: обедню служили раннюю, - причту надо было ходить по приходу, славить - и Даринька пожалела его будить.

Она несла на тарелке с солью тот самый ихний пузатый медный кофейник, похожий на просфору, в каких носят за батюшкой просвирни святую воду. Он обнял ее стремительно, вскрикнувшую в испуге: "Да уроню же дай поста!.." - заглушил слова страстным и нежным шепотом. Даринька была голубая, кружевная, воздушная, празднично-ясноглазая, душистая, - пахла весенним цветом, легкими тонкими духами, купленными в английском магазине. На ее шее, в кружевном узком вырезе надета была бархотка. Он отвернул медальон и поцеловал таившуюся под ним "душку". Даринька была сегодня необычайная, волнующая, и он говорил ей это в запрокинутую головку, в раскрывшиеся губы. Она ответила ему взглядом и долгим поцелуем. Несшая пирог девочка-подросток, взятая из приюта помочь на праздниках, запнулась и спряталась за дверью. Он восторженно говорил: " ты сегодня особенная манящая" Она сказала, что ее очень беспокоит, как-то к ней отнесутся дети. Он ее успокоил, что они маленькие, еще не понимают, полюбят, как я его - "ну, можно ли не полюбить такую!..".