У него болела голова. А Даринька угощала еще Марфу Никитишну, просвирню, пришедшую поздравить. Рождество кончилось. Даринька хотела помолиться, уединилась в "келью" - и не могла. Хотела присесть за пяльцы, поглядела на только вчера зачатое - василек синелью на бархате - и отошла. Виктор Алексеевич лежал с полотенцем на голове, спал.

Она прошла в залу, постояла у темной елки, вспомнила, какое было утро. Из кухни слышались голоса старушки и девочки. "Мое твое твое мое спор!" - играли в пьяницы. Увидала белые цветы, и в ней опять поднялось неприятное ощущение. Она перекрестилась на мигавший за елкой образ и с тоской прошептала: "Го-спо-ди!.."

XI ПРЕЛЬЩЕНИЕ

Все радостное, что для них открылось, освященное праздником Рождества, кипевшими в небе звездами, что должно было продолжаться и возрастать, - "вдруг замутилось, спуталось, обратилось в душевную тяготу и смуту", - рассказывал Виктор Алексеевич. И от такого, в сущности, пустяка: не пустили детей на елку. По страстной своей натуре он принял это как наглость и безобразие и решил завтра же ехать к адвокату, к обер-полицмейстеру, к самому генерал-губернатору Долгорукову, - "Дима Вагаев через крестного нее устроит, и барона Ритлингера подымем". Для него было неоспоримо ясно, что решительно все было за него: т а его подло опозорила, в самой его квартире, с его подлецом-приятелем, напросившимся к ним в нахлебники, и есть свидетельница, горничная Груша, которая может под присягой и теперь смеет издеваться, не пускает к нему детей.

Виктор Алексеевич в законах не разбирался, с судами не возился, а исходил из чувства: оскорбленное чувство отца и мужа внушало ему бесспорно, что все решительно за него и - "все живо устроится". С этим внушением он проснулся поутру бодрый, как всегда после приступа мигрени, и первое, что подумал: "Немедленно отобрать детей!" Потянулся - и увидел, что Дариньки нет и нет на кресле ее капотика.

Даринька законов совсем не знала, но сердце у ней щемило, и это значило для нее, что доброго тут не будет.

В "посмертной записке к ближним" она писала:

"Грех е е - она никогда не называла т у Анной Васильевной, - положил начало всякого зла и мук, а мой грех связал нас всех пятерых, неповинных детей считая, путами зла и скорби. По греху и страдание, по страданию и духовное возрастание, если с Господом. Слава Промышлению Твоему".

В то памятное утро, второй день Рождества, Даринька поднялась чем свет: кукушка прокуковала 5. Забрав капотик, она вышла из спальни тенью и ушла в свою "келейку" - молиться. Она знала, как облегчает сердце Пречистая. Помнила и наставку матушки Агнии: "Не забывай, сероглазая моя, акафисточки править слядкопевное слово всякую горечь покрывает, я светоносное слово всякую темноту осветит".

Окна еще и не синели. Проходя со свечой по залу, Даринька увидела елку, - и остро кольнуло сердце. Елка казалась спящей, тускло светилась позолота. "Для кого?.." - подумала скорбно Даринька. Розово-нежный ангел взирал на небо. Свечки зыбко клонились, белели усиками светилен, ждали. Голубая боярышня томно спала в коробке, а гусарчик без головы мертво стоял над ней. Даринька вспомнила про головку в конфетной чашечке, вспомнила-увидала его глаза, и ей стало тревожно, стыдно. Увидала белевшие цветы, склонилась к ним, позабыв про свечку С шумом упала свечка, плохо вставленная в подсвечник, и рoзетка разбилась вдребезги.

В "келейке" было жарко, теплились голубые и синие лампадки, прыгали на обоях зайчики, ловили птичек. Щурясь, Даринька задумалась, устало, нежно прошло улыбкой. Открыла глаза и огляделась: птички и зайчики резвились, - в "детской" всегда такое, птички и зайчики. Приоткрыла сиреневый капотик, поглядела на кружево сорочки, оправила поясок с молитвой, вчера надетый: горько сложила руки и вздохнула. Птички и зайчики Долго взирала на иконы, молящим взглядом.

"Радуйся, светило незаходящего Света Радуйся, Звезда, являющая Солнце Радуйся заря таинственного дня Радуйся рыбарские мережи исполняющая"

Слова были сладостные и светлые и шелестели страстно, но сердце не отворялось им.

На полном свете Даринька возвращалась залой. Увидела проснувшуюся елку, всю в серебре и золоте, с наклонившимся друг к дружке свечками, с ангелом в снежном блеске пышные белые цветы, глазевшие на нее греховно, подошла и склонилась к ним - и хрупнула под ногой розетка. Даринька подняла сломанную свечку, взяла щетку и подмела. Думала, подметая, стараясь не зацепить гусарчика, что вчера не было у них праздника - и ей захотелось ласки, до вожделения.