Купец в лисьей шубе - он был неприятен Дариньке - все больше горячился, топал, стучал по барьеру кулаками, насмешливо - так Дарипьке казалось - смотрел на нее и повторял: "Попомните мое слово, будет история!.. Бог правду видит-с!.. попомните Соловья!.." И тут Даринька увидела, как на той стороне бегового поля - это был третий круг - Соловей выкинулся стремительно и, перекрыв Леденца. приклеился к сбоившему Прянику. Старичок в серебряной бородке. неведомый Акимыч, сидел по-прежнему совершенно неподвижно, не подавая вида, что он живой, все будто делалось за него само.

Помосты бешено загремели, и все закричали: "Соловей выходит! Соловей!" Соловей обошел легко все еще сбоившего Пряника и приклеился к набиравшему Бирюку. Купец в лисьей шубе перекрестился и насмешливо посмотрел на Дариньку: "Видали Соловья-с? счистит-с и всем в а ш и м свистунам насвистит!" Он говорил про господ, но Дариньке казалось, что это к ней обращается купец, на что-то намекая: в а ш и м. Ей стало неприятно. Она почувствовала в себе дурное, но отмахнулась от этой мысли: подумала, что купец, пожалуй, и вправду пьяный.

На помостках опять загрохотали: Пряник захватил-таки Соловья, прошел, "как мимо стоячего", обошел заскакавшего Бирюка и стал подпирать Огарка. Совсюду теперь кричали: "Пряник!.. Пря-ник!.." Даринька увидала, как перед поворотом на прямую "гусарчик" привстал, подался и ей показалось, что - падает. Она даже зажмурилась от страха и услыхала крики: "Не достать Соловью ушел!" Она открыла глаза и радостно узнала вороного и белую ленту на светлой куртке: лошади выходили на прямую, Огарок вел.

"Что же было?.." - спросила она Виктора Алексеевича. Он не понял. "Ничего не было! Привстал? А что, это такой прием, довольно дерзкий, падают иногда полного ходу дал смотри, как оторвался!.." - "Выиграет, да?" - "Пожалуй но еще целый круг". Она подумала: не это ли з н а к - привстал и наклонился?.. И вспомнила, что говорил "гусарчик": "Когда я буду проезжать мимо вас" Нет, не это.

За вырвавшимся вперед Огарком надвигался напором Пряник: враскачку, на полный мах. Стали кричать и топать: "Вот покажет сейчас ему Расторгов пряничком угостит господ!" Неприятный скрипучий голос с дребезгом повторял: "Про угощение неизвестно-с а вот кто это полем набирает? не Соловушка ли свистит?.. свистит Соловей, во как!.." И Даринька опять увидела серого: раскачиваясь на полном махе, выкидывая ноги, швыряя снегом, он выбирался "полем" с вынырнувшим откуда-то поддужным. Стали кричать, что Пряник опять сбоит, третий сбой, по четвертому сведут с круга пропал Пряник! Огарок приближался, странно вытянув голову

И тут случилось небывалое на бегах, о чем говорила вся Москва, как лихой ротмистр из Петербурга, ехавший в вольном платье, под "звездочками" в афише, "козырнул" крестному своему, князю Долгорукову, генерал-губернатору Москвы, и как ему тоже "козырнул" генерал-губернатор - крестный.

А событие разыгралось так. Так утверждали очевидцы и подтверждал Виктор Алексеевич.

Огарок шел впереди, на три запряжки от Пряника, а голова в голову с Пряником набирал полем Соловей. Огарок шел "в унос" и не вытянув голову, как почему-то казалось Дариньке, а, наоборот, "задравши", потому что как раз в эту последнюю секунду укрывавшийся под звездочками ротмистр "вздернул", и Огарок чуть было не взбрыкнул. Почему ротмистр "вздернул" - и "вздернул" ли, - так и не объяснилось, но все в один голос утверждали, что, поравнявшись с украшенной флагами беседкой, где стоял генерал-губернатор с приветливой улыбкой и собираясь рукоплескать, лихой ротмистр выпрямился, левой рукой перехватил правую вожжу и отчетливо отдал честь, повернув голову направо и в эту злосчастную секунду Огарок закинулся к беседке. Толковали об озорстве, говорили, что ротмистр и сам "закинулся", - не вожжу неловко перехватил и дернул, а просто - в беговом буфете "перехватил" и "дернул", - были тому свидетели, - и конюха даже опасались, как бы его не растрепал Огарок. И многим это казалось вполне правдоподобным; не мог же лейб-гвардии офицер в здравом уме и памяти не знать, что с санок не козыряют, когда правят, что нельзя так "шутить" в публичном месте, да еще в присутствии генерал-губернатора, да еще и выступая под звездочками, в гражданском платье, что офицеру строго запрещено. Правда, Москва - не Петербург, в Москве многое с рук сходило по доброте начальства и мягким нравам, сошли бы и эти "звездочки", но надо же знать и меру. И потому лейб-гвардии гусарский ротмистр Вагаев "за проявленную им лихость, чтобы не сказать - дерзость" понес известное наказание.

- Так именно все и думали, и я так думал, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Диму я знал прекрасно, и это лихое "козыряние" было в его характере. Истины так и не узнали - к о м у было это "козырянье". Этим обещанным з н а к о м, этим отказом от верно дававшейся победы - и неожиданным для Вагаева отказом! - этой "жертвой" и понесенной карой он лишил Дариньку покоя, взял ее волю, и, прямо надо сказать, в з я л и влюбил в себя. Это был "удар", ловкий, как бы тонко рассчитанный но не его удар. Для меня теперь ясно, что это было явное и с к у ш е н и е злой силы, а Дима хотел лишь "поиграть немножко" и, неожиданно для себя, явился средством, орудием. Это был знак искусителя, знак Зла. Многие, конечно, улыбнутся, но для меня после всего, что случилось с нами, это так же неопровержимо ясно, как аксиома после того, как я п е р е р о д и л с я.

А зрители увидали вот что.

Огарок закинулся и рванул к беседке. Оправившийся Пряник вырвался и, заняв "ленточку", повел бег. Соловей, крывший свободно полем, сбился перед Огарком, помешавшим так неожиданно, но в верных руках хозяина нашелся и проскочил. Опомнившийся Огарок выкинулся на "ленточку" и стал набирать за Пряником. А Соловей знал, что делал, Купец в лисьей шубе перекрестился и закричал: "По-пал, голубчик!.. захлопывай его в коробку, сударя roтово дело!.." Соловей знал, что делал; с поля он приклеился к Прянику и стал "прикрывать" Огарка, не позволяя вырваться на обгон. А сзади выдвинулся Бирюк и стал подпирать, захлопнул. Помосты в восторге загремели: "В коробку попал Огарок!.. жми его!.. вот она, чистая работа!.. Браво, Морозов, бра-ава-а!.."

Даринька увидела з н а к, черные глаза-вишни, смотревшие на нее в упор, - и потерялась от счастья, от страха, от восторга: все помутилось в ней. Она схватила Виктора Алексеевича за руку и говорила что-то невнятное: "О н обгонит о н о нас думает" Рвалась из нее бившаяся в ней сладко т а й н а: "Вам, единственной вам дам з н а к только о вас и думаю". Виктор Алексеевич увидел восторженные ее глаза, о чем-то его молившие, и растерялся. Стал успокаивать, спрашивать, что такое, почему она так дрожит. Она взглянула на него с болью, спряталась в черно-бурый мех, и по движению ее плеч он понял, что она плачет. Он растерянно повторял: "Что с тобой испугалась?.. - он думал, что ее испугали лошади, сбившиеся нежданно у барьера. - Тебе дурно поедем сейчас домой" Она размазывала перчаткой слезы и глухо повторяла, задыхаясь: "Нет, ничего сейчас пройдет, зачем так зачем?.." Он ничего не понял.

Кричали, стучали по обшивке, ревели бешено: "Сбой!.. а, чертов Пряник!.. го-тов!.. Морозов, го-ни-и!.. вырвался!.. Соловей вырвался! во даст теперь, на прямой!.. Огарок сбился!.. Лупи, Морозов!., крой, старина, лу-пи!.." Помосты выли: "Соловей!.. Соловей!.. всех пересвистал!.." Купец в лисьей шубе сорвал с головы шапку, шлепнул о барьер, заскрипел ужасным, трескучим голосом: "Вот вам и Соловей-с видали-с?.. - и в упор посмотрел на Дариньку:- Бог правду видит!" Дариньке стало страшно: это слово о Боге она поняла по-своему. Она не смотрела в поле: в сумеречной мути синели снега - и только. Бега окончились.

Валила толпа и снег, суетились квартальные и жандармы. Генерал-губернатор, говорили, остался недоволен: не дождавшись конца, уехал. Виктор Алексеевич сказал, что Огарок пришел вторым. Диме не так обидно: сам сбаловал, не на кого пенять. У выхода была давка. Военные уводили нарядных дам, подсаживали в санки, мчались. Виктор Алексеевич искал глазами Вагаева. Ехать ли в "Эрмитаж", как уговорились? Его окликнули - это был служитель из беседки, посланный бароном Ритлингером. Сказал, что барон уехал вслед за генерал-губернатором, что очень они обеспокоены и просили их извинить. Знакомый инженер сообщил интересную "новость": и корнета, и ротмистра генерал-губернатор распорядился арестовать, прямо с бегов отправились на гауптвахту. Виктор Алексеевич сказал Дариньке: "Едем, Вагайчика посадили под арест за лихость". Она не поняла, думала о своем. Он объяснил ей. Она смотрела растерянно, чему-то улыбалась. Он спросил, не хочет ли прокатиться с гор. Она сказала - нет, холодно ей, домой.