Вагаев внимательно угощал, ало мелькая в зеркале, мягко позванивая шпоркой. При огнях он казался еще красивей. Черные волнистые его височки играли блеском. Он ловил в зеркале Дариньку, и его глаза-вишни ее смущали, Он очистил перламутровым ножичком, стараясь не прикоснуться пальцем, большую грушу и поднес на фарфоровой тарелочке - "листочке". Не правда ли, оригинально? Кажется, из императорского сервиза дворцовые старички таскают "для уважаемых". Есть тут еще удивительные "бискюи", александровские, для шоколада князь Долгоруков всегда из них угощает, необыкновенно вкусно. Непременно в театре будет, как всегда - в литерной, бельэтаж, налево.

Он рассказал, играя ее "чудесным" веером, что не мог упустить такого редкого удовольствия - увидеть чудесную - остановился и посмотрел на Дариньку, - несравненную Царь-Девицу прелестную Сую, для которой мчатся сюда из Петербурга. У генерал-губернатора бал сегодня, но к третьему акту заглянет непременно, похлопать обожаемой Сой в ее распаляющей страстью "меланхолии", в ее обжигающей мазурке. Этот досадно-смешной арест кончится завтра в полдень, но - Вагаев заглянул Дариньке в глаза, - "я не мог себе отказать в маленьком баловстве и махнул с гауптвахты под честное слово, до утра, по традиции нашей - ночь гусарская - утро царское!" - и лихо прищелкнул пальцами.

Виктор Алексеевич выходил в ложу, смотрел в бинокль. Ходил неспокойно по салону, рассеянно слушая болтовню Вагаева, и опять выходил в ложу. Вагаев показал Дариньке на глядевшего в бинокль Виктора Алексеевича, что "астроном наш усиленно что-то астрономит". Хоть и озабоченный чем-то, Виктор Алексеевич был доволен, что Даринька оживилась, держит себя свободно, как привыкшая бывать в обществе, удивлялся ее манере держать веер, просматривать афишку, поправлять перед зеркалом прическу, - ее изяществу.

Вагаев извинился, что не пришлось пообедать в "Эрмитаже", но сегодня ничто не помешает махнуть к "Яру" "поужинать". Виктор Алексеевич согласился: послушать цыган Дариньке будет интересно. А завтра вечером - в Петербург, по делу. Вагаев переспросил - завтра? - и сказал, что отпуск его кончился и завтра вечером тоже едет. Дарья Ивановна не едет не любит Петербурга? а, скоро совсем переедут в Петербург! Чудесно, он будет ей все показывать и доставит ей приглашение на придворный бал, - "Вас Петербург оценит!" - прибавил он, склонясь. "Ди-ма!.. - сказал Виктор Алексеевич. - Не кружи голову!" И оба рассмеялись. "Значит, завтра курьерским, вместе" - сказал Вагаев.

Даринька взяла афишку и попросила рассказать, что дальше. Шутя, Вагаев стал объяснять, что сейчас четвертая картина, "Ханская ставка" "у старичка хана четыре жены!.. но он любитель всего прекрасного, как почтенный крестный, и ему грезится прелестнейшая из женщин - Вагаев выразительно поглядел на Дариньку, - прекрасная из прекрасных Царь-Девица - под косой луна блестит, а во лбу звезда горит - и хан падает в обморок от одного лицезрения Приходит Иван жаловаться на братьев, которые украли у него коней, и хан обещает ему расправу, если тот добудет ему прекрасную Царь-Девицу".

В оркестре зудели скрипки, в ложах усаживались. Виктор Алексеевич опять наводил бинокль: в бельэтаже, напротив, сидела его жена, с тещей, Витей и Аничкой. Ему казалось, что она видит их, и это было неприятно. Даринька слушала Вагаева. Он опирался на ее стул, показывал ей мужчин и женщин, и все, кого называл, отличались такими поступками, что было стыдно слушать. Она не выдержала и сказала, что ей это неприятно. Вагаев смешался и покраснел. Виктор Алексеевич пришел в восторг, - он не ожидал "такой храбрости!"-и посмеялся Вагаеву: "Что, осекся!" Вагаев почтительно склонил голову и сказал: "Простите, я получил урок". Спохватился и, извинившись, - "надо распорядиться" - вышел.

В первом ряду Виктор Алексеевич узнал лысину барона Ритлингера, показал Дариньке и, целуя ей руку под афишкой, стал взволнованно говорить: "Ты сегодня необычайная" - но в это время поднялся занавес.

Перед дряхлым ханом плясали обнаженные женщины, - Дариньке так казалось, - и совсем непристойно изгибались: особенно самая вертлявая, "любимая". Вернувшийся Вагаев шепнул: "Смотрите, у самой сцены налево в бельэтаже генерал-губернатор наш уже нацелился на свою Царь-Девицу Помните, из Онегина Любви все возрасты покорны но юным, девственным сердцам - он щекотнул височком ее щеку и видел, как эта щека зарделась, - ее порывы благотворны, как бури вешние полям" Даринька отстранилась и узнала в бинокль румяного, круглоголового, плотного генерала в орденах, в золоченом кресле. Он неотрывно смотрел в бинокль. Даринька вдруг обернулась к Вагаеву и шепнула: "А если узнают, что вы. убежали что вам за это будет?.."- и даже игриво погрозилась. Это Вагаева ошеломило, - он высказал ей потом, - и, приложив руку к сердцу, он прошептал ей мрачно: "Расстрел, понятно".

В пятне голубого света явился "волшебный образ" - дивная Царь-Девица, легкая, стройная, гибкая, с горящей звездой во лбу, с полумесяцем на головке, с тонкой непостижимо талией, затянутой бриллиантовым корсажем, из которого расцветали обнаженно-блистающие руки, из-под корсажа подрагивали блеском воздушные тюники, или, как теперь называют, "пачки", - пена батиста и кисеи, взмывающая пухом, под пухом играли ноги, - что-то чудесно-странное, отдельное от всего, ж и в о е - совсем оголенные, до бедер. Хан задрожал и грохнулся. В музыке громко стукнуло.

Зал закипел в аплодисментах, у оркестра теснились фраки и мундиры, занавес подняли, и чудесная голоногая плясунья, выпорхнув из кулис, выросла-подрожала на носочках, закинула гордую головку, с горящей звездой во лбу, выкинула блистающие руки, склонилась и обняла театр, выпустила его в пространство и послала воздушные поцелуи вслед.

В салоне бенуара Вагаев стоял с бокалом. Нет, так полагается, "крещение" всегда с шампанским. Когда его повезли в первый раз в театр, на "Аскольдову Могилу" - всегда с шампанским! В ложах это запрещено, но "только сегодня для уважаемых". Один глоточек?!.. Невозможно, сегодня первый театр, дивная Царь-Девица, старый хан в литерной бельэтажа пьет за свою "девицу", а здесь, рискуя честью и карьерой, проваливший вернейшего Огарка и так наказанный - "ну, выпейте же за его здоровье!".

Шампанское было чудесное, в иголочках и искрах, играло в бокалах с вензелями. Играло огоньками, хрусталями, золотыми гусарскими жгутами, "голубенькой принцессой", золотом и виссоном, радостными глазами, газовым теплым воздухом. Шампанское играло, и Даринька - Виктор Алексеевич восторгался - стала новой, еще новой. Сейчас что?.. Какое-то "Солнечное царство", где Царь-Девица - "там, где пряхи лен прядут, прялки на небо кладут". Иван добывает для хана Царь-Девицу для этого рамоли! Уж-жасно!!..

Шампанское играло смехом, блистанием глаз. В золотистой мути играла музыка. Там, высоко, в провале мягко светилось золото, плавала бриллиантовая люстра, - было совсем не страшно. А вот и оно, какое-то Царство нереид, звездных живых видений. А Кит?.. Это в подводном царстве, куда поскачет Иван добывать ларчик с заветным кольцом для Царь-Девицы танцы морских цветов, раковин, рыб, кораллов

Даринька была в восторге. Нравится? Очень, очень "Не хотите ли пройтись в фойе?" Дариньке не хотелось. Не хотелось и Виктору Алексеевичу: он опасался встречи. Лучше остаться тут, может нарваться Дима. Пустое, князь Долгоруков всегда тактичен, не любит стеснять публику появлением. Адъютанты - приятели. Единственный лейб-гусар, заметит? И прекрасно. Пройтись положительно необходимо, это единственное фойе, все послы посылали государям восторженные донесения о Большом императорском театре. Какие зеркала, плафоны, у царской ложи парные часовые-гренадеры женщины всей Москвы, бриллианты "всея России".