Царь-Девица с горящей звездой во лбу, сияя жемчужными руками, томилась страстью, манила к себе неудержимо. Музыка замирала негой. Плясунья пела прекрасным телом страстную "Меланхолию". Хан сорвался, затопотал и грохнулся. Его подхватили и держали, вытирали платочком губы. Музыка бурно загремела - перешла на кипучую мазурку.

Вагаев снова приветствовал с бокалом. "Т е п е р ь положительно необходимо, это придаст вам силы" - упрашивал он, на что-то намекая. Даринька выпила весь бокал. Шампанское весело играло, играла музыка.

В подводном царстве проплывали медленно рыбы, раковины чудесно раскрывались, из них вылетали мотыльками воздушные голоногие плясуньи, выбегали жемчужины, кораллы, кружились в пляске. Вагаев все спрашивал в тревоге: "Не кружится?" - предлагал золотой флакончик с английской солью.

Готовится свадьба хана, Царь-Девица получила кольцо, добытое со дна морского милым Коньком-Горбунком, но требует, чтобы "рамоли" омолодился. Иван выскочил из кипучего котла принцем, хан благополучно сварился, Царь-Девица в жемчужном кокошнике и сарафане пляшет лихую "русскую", все пустились на радостях вприсядку; занавес опускается. Генерал-губернатор уехал. У оркестра ловят последние поцелуи несравненной.

Посыльные кричали: "Тройку князя Вагаева-а!.." Мело снежком. Отъезжали последние. Горели костры. За седыми от инея колоннами проплывали тусклые фонари карет. Ожидали застрявшего барона, пожелавшего тоже к "Яру". И тут случилось совсем обычное, но, писала потом Дарья Ивановна в "записке", - очень ее растрогавшее.

Когда они уже собирались спуститься по ступеням к ожидавшей нетерпеливой тройке, из-за колонны портала вышла замотанная в тряпье баба с грудным ребенком. Городовой, козырявший богатому гусару, хотел устранить ее. Даринька ему сказала; "Нет, не гони ее" - и попросила Виктора Алексеевича: "Дай ей". В эту минуту Вагаев крикнул городовому "Смирр-рно!" - выхватил бумажник и сунул бабе какую-то кредитку. Баба упала в ноги. Сконфуженный Вагаев дал ей еще бумажку, подозвал тянувшегося перед ним городового, дал и ему и строго-настрого приказал: "Не сметь никогда гнать, раз просят милостыню!" Городовой тянулся и козырял: "Слушаю, ваше сиятельство!"

Случай совсем обыкновенный. "Но - вспоминал Виктор Алексеевич, - были последствия". Когда Вагаев подсаживал Дариньку в троечные сани, почувствовал он, как лайковая ручка отозвалась на его пожимающую руку. Он не поверил, взглянул - и понял, что это не случайно: Даринька подарила его взглядом. И все-таки не поверил счастью, с сомнением подумал: "Шампанское?.." - сказал он после об этом Дариньке.

XVI МЕТЕЛЬ

- Думал ли я тогда, на бешеной этой тройке, мчавшей нас к "Яру" с бубенцами, - рассказывал Виктор Алексеевич, - что судьба наша уже начертывалась "Рукой ведущей"? А мы и не примечали, с п а л и. Хоть бы тот случай, с бабой. Он как бы напоминал нам о скорбном, будил душу. Он же вызвал и жест Вагаева, и этот порыв сердца - ну, конечно, было немножко и щегольства - пленил и заворожил Дариньку. Это был "знак", некая точка в плане, чертившемся не без нашей воли, но мы с п а л и. Только после того стало мне многое понятно, и я привычно изобразил на жизненном чертеже все знаки - указания о т т у д а - и был потрясен картиной. Нет, неверно, что мы не примечали. Даринька сердцем понимала, что она как бы вынута из Жизни, с большой буквы, и живет в темном сне, в "малой жизни": она прозревала знаки, доходившие к нам о т т у д а. Потому и ее тревоги, всегдашняя настороженность, предчувствия и как бы утрата воли, когда приближался грех.

Метельную эту ночь Дарья Ивановна отметила в "записке к ближним":

"Душе моя, душе моя, возстани, что спиши, конец приближается".

"Приближался конец сна моего. Как в страшном сне обмякают ноги, так и тогда со мной. Я вязла, уже не могла бороться, и меня усыпляло сладко, как усыпило в метельную ночь, когда мы мчались от одной ямы на другую".

"Боже мой, к Тебе утренюю: возжажда Тебе душа моя".

Задержавшийся в театре барон Ритлингер, - он провожал несравненную Царь-Девицу, которой поднес в орхидеях что-то волшебное, - живчиком вскочил в сани и извинился, что заморозил "жемчужину", но готов искупить вину. Слово "жемчужина" напомнило Дариньке недавнее на бегах, - "жемчужина" с чудотворной иконы Страстной Богоматери, "прелестна твоя монашка", и ей стало не по себе, что этот старик усаживается рядом, трогает талию и хрипит, обдавая сигарным запахом и какими-то душными духами: "Да удобно ли деточке? еще вот, под правый бочок, медвежину". Трое укутывали ей ноги медвежьим мехом, стукаясь головами: резвая тройка не стояла.