Кони бесились, мешали сесть. Набежавшие лихачи держали. Дариньку усадили в мягкое, кто-то укутывал ей ноги, кто-то ласкал ей руку, - все пропадало за метелью. В гомоне голосов и ветре до нее долетело смутно, как мерно начали бить часы. В секущей мути пропали крики: "Не пропади, Никашка!" - все закрутилось в вихре, бульканье бубенцов и колокольцев. Мчались - сияли пятна, стегало снегом, душило, секло. Кто-то шептал: "Чудесно!..", кто-то сжимал ей руку, кого-то сшибли - "держи-иии и-и-!" - все пролетало мутью. Крикнуло пьяным ревом: "С Питера шпарит, в рыло авось не сдунет, р-роди-мы-и-и-и!.." У заставы тряхнули палисадник, махнули за канаву, через тумбу, вымахнули куда-то - попали враз, куда и следовало попасть - "и-йех, по-пи-и-тер-скай-ай-д-по-доро" - ни мысли, ни слова, ни дыхания: бешеный гон, мельканье

XVII МЕТЕЛЬНЫЙ СОН

Бешеный гон на тройке остался в памяти Дариньки безоглядным мчанием куда-то в прорву, и в прорве этой не было ничего ужасного: захватывающий восторг - и только. Так и остался бешено-дробный говор:

Не шумят, не гремят,

Лишь копытца говорят.

Из налетевшего мутного пятна выклюнулся фонарь, прыгнула на свету серебряная дуга с задранной конской мордой, подскочили молодчики в поддевках, бережно подхватили под руки, бережно раздевали, провожали в нагретые покои с остро-икорным духом в букете вин, - в светлую залу с зеркалами, со спущенными шторами в подборах, с кубастыми свечами в хрустальных люстрах, многолюдно-нарядную, с белоснежными столиками в огнях, с эстрадой в елках, заляпанных небывалыми цветами, с "боярским хором" в кокошниках, с Васей Орловым - запевалой:

Как по той ли по метели

Тройкой саночки летели

Степенный и обходительный хозяин радушно приветствовал: "Давненько, ваше сиятельство, не навещали", мигнул белому строю половых, действуя больше пальцем, - "особенно заняться", и усадил сам "спокойненько и поближе к песням, у камелька". Стол был парадный, под образом в золотом окладе с теплившейся лампадой. С метельной ночи приятно было попасть в уют, слушать с детства знакомое -

Мимо темного бору,

К Акулинину двору

В глазах Вагаева не было прежней настойчивой и пытливой ласки, так волновавшей Дариньку: он казался рассеянным. Она подумала, отчего с ним такая перемена мысленно повторила удивленный вопрос его: "Как вы могли узнать?!" - вспомнила рассказ его о чудесном спасении в метели. "Вы необыкновенная - сказал неожиданно Вагаев, как бы продолжая тот разговор, под святыми воротами, в метели, будто о нем думал, - провидица вы и знаете?.. - мне теперь стыдно многого, что во мне, что вы можете как-то знать" - сказал он просто, без привычного щегольства словцами. Она недоверчиво взглянула и поняла, что он говорит искренно. И ей стало легко, приятно, не страшно с ним. "Какая провидица, недостойная я просто знаю немного о святых и" - "И можете т а к влиять! ваши у р о к и я запомню, - сказал Вагаев, всматриваясь в нее, - особенная вы" - "Да, она может влиять" - мимоходом сказал Виктор Алексеевич. Разговор как-то не клеился. Даринька этого не замечала, глаза ее дремали под улыбкой, как у детей.

- С Димой, кажется, не случалось этого подобной как это ну, вдумчивой, что ли, серьезности с женщинами, - вспоминал Виктор Алексеевич, - и его озабоченность, необычная для него "раздумчивость" в разговоре с Даринькой у "Яра" меня смутила. Не ревность была во мне. а почувствовал я тогда впервые, что в нем рождается какая-то близость т ней, что он слышит особенное в ней, чарующую "тайну", что выше всех женских прелестей, что покоряет мужчину, держит, влечет и не отпускает, пока эта "тайна" не раскрыта. У редких женшин бывает это "тайна" Обыкновенно тает, как только женщина "раскрывается" телесно. Но если э т о - душевное, тогда она поведет за собой до конца.

В Викторе Алексеевиче была не ревность, - он был крепко уверен в Дариньке, а "тревожащее томление", неопределенно пояснял он, "или, если хотите, ревность, но ревность знатока, которому досадно, что есть другой, постигающий прелесть вещи, ценность которой только ему, знатоку, понятна."