Выходите на поклон!

Цыганки, смуглые и сухие, с темным огнем в глазах, поднялись и истово поклонились залу. В зале стали кричать: "Зацелуй меня до смерти!" "Снова я слышу голос твой"! - и кто-то, пьяный, требовал настоятельно: "Чем тебя я огор-чи-л-ла!.."

Худенькая, в зеленой шали, тряхнула изумрудными серьгами, взяла гитару. Это была Любаша. Уронив шаль с плеча, черным огнем блеснув, истомно изогнувшись, она щипанула струны замирающим рокотом, еще щипанула и защемила в стоне - и повела непонятно - низко, глухим рыданием:

Скаж-жи зачэм тэбя я встрэ-тил,

За-чем тэбя я полюбыл?..

Зачэм твой взоор улыбкой мне ответил?..

Подчиняясь зовущей силе, Даринька подняла ресницы - и встретила взгляд Вагаева. Взгляд вопрошал, как песня: "Скажи, зачем тебя я встретил?" Она не ответила улыбкой: опять смутилась. Вагаев налил себе вина.

И сэрдцу му-ку пода-рыл?!..

Цыгане еще пели, когда подошел барон. Он запоздал, после мазурки надо было проводить несравненную. Перешли в кабинет, позвали цыган, и началось светопреставление. Барон всех поразил приступом небывалой щедрости, за "чарочку" наградил по-царски, затребовал две дюжины шампанского, за песню давал но сотне, требуя "самых жгучих". Склонялся к Дариньке, просил ручку, смотрел в глаза, называл "ангел - жемчужина", напевал "зацелуй меня до смерти". Было смешно и глупо. Приметив, как хрупает Даринька жареный миндалик и фисташки с солью, затребовал "целый короб". Объяснил грубую картину- "Леда", не очень-то пристойно, и даже спел из какой-то оперетки: "Вот, например, моя мамаша, как стал к ней лебедь подплывать тат лебедь был моим папаша" Вагаев взял его под руку и под каким-то предлогом отвел от Дариньки. Виктор Алексеевич сдерживался.

- Во мне еще оставалось почтение к барону от детских лет, да и безвредно было, к Дариньке ничего не прилипало, - вспоминал он. - Тревожило меня не это, а что вот Даринька разошлась с шампанского, глаза у нее играли, она даже смеялась истерично и я боялся, как бы не кончилось слезами, что бывало.

Барон не унимался, схватил гитару и запел "гусарскую ее мой Димка всем своим женщинам всегда пел, а теперь почему-то не поет!" Вагаев только плечами вскинул. Сюсюкая и гримасничая, подгулявший барон тщился изобразить "невинный лепет":

Холос делевянный гусальчик!

Гусальчика, ма-ма, купи-и!..

Не хочешь ли, душечка, ла-льчик?

Гу-саль-чика ма-а: а-а-ма-а купи-ии!..

"Нравится жемчужине?" - спросил он Дариньку. Она не ответила и отодвинулась. Он не унялся и стал пояснять, что это не про гусарчика - он нравится-то, а про "невинный лепет". Пожилая цыганка спросила князя: "Что ты, князинька, золото мое, такой что-то невеселый?" Барон крикнул: "Не в ладах с любовью у Димочки!" - и завертелся волчком, все даже ахнули - до чего живой. Он был круглый и низенький, совсем лысый, только осталось на височках колечками, будто седые рожки, - "как у силена", - так говорил Вагаев. Барон вдруг вспомнил: а где же Глашенька? В Киеве, вышла за богача, выкупил из табора за сто тысяч. Барон сказал: "Дешево за такую птичку, я дал бы двести". Пожилой цыган засверкал зубами, тряхнул гитарой и приказал Любаше: "Любимую!" Любаша встала перед бароном, совсем склонилась смуглым лицом к нему и, изогнувшись в неге, дразня его, пропела:

Па-дари мне, молодец,

Красные сапожки!

Раз-зорю тебя вконец

На одни сэр-режкн!..

Получив сотенный, она небрежно сунула его за корсаж, подошла к Дариньке, заглянула в глаза и сказала раздумчиво, любуясь: "Ах, красавица где родилась такая! давай, светленькая, выпьем слезы цыганской!"